Страсти по Митрофану

 – Хотел, наверно, как-то поменяться…

– Как не нравишься? – ахнула Эля, удивленная тем, что Митя так откровенно говорит о своей нелюбви к самому себе.

– Не нравлюсь… Не таким бы я хотел быть…

– А каким?

– Не знаю. Но не таким. У меня волосы темные…

– Хорошие, каштановые волосы у тебя, – пожала плечами Эля. Удивительно, мальчики, оказывается, тоже о таком думают.

– Глаза тоже карие…

– А какими они должны быть?

– Не знаю, светлыми…

– Это ген какой-то арийский тебе покоя не дает. Один маленький глупый и настойчивый ген против ста тысяч других.

Перебороть их не может, а настроение тебе портит.

– Почему арийский? – удивился Митя.

– Ну, славяно-балтийский, хорошо. Ты в душе – сероглазый блондин. Да?

– Ну да, я же в детстве был светлым, начал резко темнеть только лет с десяти… Сейчас подхожу к зеркалу, а там – я…

– Так ты женщинам нравишься такой, как есть! – засмеялась Эля.

– Нравлюсь… – недоверчиво хмыкнул Митя. – Ты же меня не помнишь?

– Не помню.

Увидела, только когда покрасился. А так не замечала.

– У нас физкультура в прошлом году была вместе, ты не помнишь?

– Физкультура? – ахнула Эля. – Да, точно, с девятым «В»… Нет, не помню. То есть всех помню, а тебя – нет.

– Ну вот видишь. А я тебя помню.

– Но кстати… Ты играл когда-нибудь в школе на виолончели?

– А что? – спросил Митя и тут же покраснел.

– Играл, ясно, – вздохнула Эля. – Значит, это был ты. В четвертом или третьем классе.

Маленький Митя, со спадающими на лоб светло-каштановыми тогда еще волосами, вышел на сцену, вытащил тяжелую виолончель, поклонился, ему похлопали, сел, начал играть, остановился, сидел-сидел, пока зрители в зале не начали переговариваться, потом кто-то захлопал, засмеялся, он встал, неловко поклонился – положено же, всегда кланяются классические музыканты, и до, и после выступления! – и потащил свою виолончель обратно со сцены.

А ему всё хлопали и хлопали взрослые, а дети смеялись.

Эля помнила, как ей жалко было мальчика, ей казалось, что такого позора она бы не перенесла.

В музыкальной школе, в которой они, оказывается, учились параллельно в течение семи лет, она его не видела никогда. Как такое могло быть, Эля не понимала. Смотрела мимо. Не останавливались на нем глаза.

К весне этого года Митя уже состриг все крашеные волосы, которые ему так не шли, у него быстро росли его мягкие каштановые кудри – легкие, не круто закрученные, приятные, шелковистые.