Тёмный путь

Тихо, на цыпочках вошел Гозенталь, за ним также на цыпочках следовал Кельхблюм.

– Ну что? Все идет хорошо? – спросил он быстрым шепотом. – Ну! Видите! Вот смотрите…

Он подошел ко мне, пощупал пульс, смотря на часы.

– Прекрасно! Превосходно! О, мы теперь овладеем… Теперь мы сладим… Да! да! – И он с торжеством обратился к Кельхблюму, который мрачно и сердито смотрел из-под нахмуренных бровей.

Потом он сделал какой-то знак Саре, и та поднялась.

– Ну! Теперь я должна вас оставить… – начала она.

– О! Она скоро придет, – перебил ее доктор. – Опять придет! Будьте покойны, она завтра же придет.

– Да! да! Я завтра же приду! – сказала Сара улыбаясь и протянула мне руку.

Я жадно схватил ее обеими руками, и слезы опять полились из глаз.

Она снова тихо высвободила свою руку и начала кивать мне, постоянно отступая к дверям, и в самых дверях, помахав мне ручкой, прошептала:

– Auf Wiedersehen! До свиданья… – И исчезла.

LXIV

Вся эта сцена была разыграна нарочно, с фармацевтической целью.

Гозенталь прибегнул к этому средству на основании собственных соображений и хода болезни. Если бы его теория оказалась неверной и средство не помогло бы, то мне грозило неизбежное сумасшествие, соединенное с бешенством.

Кельхблюм рассказывал, что я перебил несколько стульев, что надо было сзывать дворников и кучеров, чтобы держать меня, что раз даже была привезена рубашка с длинными рукавами и меня собирались уже вести в ней на конец города в дом умалишенных.

От всего этого избавила меня Сара, хотя доктор Гозенталь никак не хотел уступить ей эту честь доброго дела.

– На что ж бы годилась ваша теория, – возражал я ему, – если бы у вас не было средств осуществить ее и привести в исполнение?

Но он упорно стоял на своем и напечатал даже случай моего леченья и свою теорию в каком-то медицинском журнале, разумеется немецком.

Посещенья Сары входили в программу исполнения этой теории, и она на другой день явилась снова уже днем.

Припоминая теперь эти посещенья и вообще тогдашнюю мою жизнь, она мне представляется в таком розовом сиянии, что все прочее, все чувства и впечатленья положительно бледнеют перед этим временем.

Хотя Сара была не первая моя любовь, но в этой любви, казалось мне, было столько сияющего, такая полнота очарования, что все это время было лучше, полнее (я в этом убеждении) всякой первой любви.