Мёд жизни

Горелов пришел раньше и поразился обилию народа – тут явно назревало общественное событие, судя по количеству милиционеров и кучкующихся граждан со скатанными флагами, аккуратными табличками: «Мы – за бесплатное образование!», «Здравоохранение – обязанность, а не обуза государства», «Вся власть – советам!», «Дело Ленина всесильно, потому что оно верно» и далее в этом духе.

«Ах да, сегодня же 7 ноября!» – вспомнил Горелов.

Он двинулся по площади, всматриваясь в толпу. Лица – загрубевшие, одутловатые, покрытые сеточкой проступавших на щеках кровеносных сосудов, погасшие, с тонкими, посиневшими губами, с глубокими, словно вырезанными в дереве, морщинами, лица людей, почти смирившихся со своей незавидной социальной судьбой; лица, искаженные устремлённой в будущее идейностью, которая ныне переживала нешуточное гонение.

Как бы ни было плохо сейчас Горелову – выброшенному из социума безработному, но он вдруг понял, что его беда – пустяки по сравнению с тем, что могло бы быть; то же чувство, наверное, испытывает больной язвой желудка, навещая знакомого в сумасшедшем доме.

От этих мирных, честных, бедных людей будто исходила невидимая опасность, «радиация». Но какая? И в чём она? И уж, конечно, это была не угроза буржуазии, «эксплуататорским классам». (Смешно!) Или это не опасность, а чувство больного и умирающего мира? Агония былого величия?.

Здесь, среди «ретро-населения», тронутого тленом и увяданием, Горелов испытывал неловкость и чувство стыда: он боялся старости и старался не думать о будущем.

День был неприглядным даже для московского хмурого климата – мерзкий ветерок, серая стынь, редкая крупа вместо снега. Горелов застегнул «молнию» до подбородка, набросил капюшон «Аляски» на голову и двинулся по площади – чтобы не замёрзнуть.

На каменных плитах ограждения активисты разложили оппозиционные газеты с мелким шрифтом, отчего страницы казались тёмными, грязными; тут же рвали глаз яркие партийные брошюры с оптимистическими портретами вождя, стопками высились пожелтевшие издания доперестроечной эры.

Горелов остановился возле маленького, шмыгающего носом мужичка в заношенной шапке – черный искусственный мех свалялся в грязные сосульки.