Оренбургский платок

Ух и боевая была я молодайка!

Куда ж он денется, последовал. Сдавали напару.

Столькое вспоминается…

А ведь никакоечкой заметушки я и не гадала попервах сама писать. Силодёром принудили. Дело до мелкой даже войнишки доскреблось.

Поджигают:

– Не хочешь писать, значит, ты несознательная. А какому передовику-стахановцу нужна несознательная жена? Ни-ка-ко-му! Не напишешь, лишим мужа почётного звания стахановца.

Докладаю Мише эту бредовину.

Недослухал – пихает почётное то званье в карман и по насяйникам-буграм[113 - Н а с я й н и к – начальник.

]. Шлёп той бумаженцией по столу. Смеляком рассудил голь по заднице да вдоль:[114 - Р а с с у д и л г о л ь п о з а д н и ц е д а в д о л ь – высказал что-то некстати.]

– Забирайте своё почётное. Я свою «несознательну» жону не сменяю на вашу распочётную да рассознательную бумажку. Отруливаю от вас. Терпужишь как сто китайцев! А они… Никакой уважухи… Да через дорогу меня с руками оторвут!

А его тут же схватили в работу.

От стола не успел отлипнуть. Цо-оп только что не за шиворот:

– Ёшкин кот! И ты несознательный? С перехмуру[115 - П е р е х м у р – перепой.], что ли? Наш стахановец да несознательный? Звание стахановца тебе пустой звук? В ударном темпе станешь у нас сознательный! Ахнуть не успеешь… Через минуту у нас дозреешь! И лично тоже напишешь статью про весёлую свою и счастливую советскую жизнь!

– Лише осталось разбежаться!

– Так вот и разбегайся. И кончай митрофанить, умнявый! Ты со своей прямотой далече не ускачешь… Прям же, как разрез на заднице… Смалчивал бы хоть по временам… Если ты заточил себя под злость к нам, так и мы не кинемся затачивать себя под восторг к тебе.

Ведь же как слепых котят повыкинем обоих из вечерней школы! Такую тебе, солнценосец ты наш, статьяру в трудовую врисуем, что тебя не только через дорогу – в золотари нигде не прикопаешься. Иль штрафом раздавим! – нагрозил начальничий зам, тоскливый тараканий подпёрдыш. – Ну на хрена французу чум? Ввек не отработаешь! Лучше не фони!

Михаил мой до предельности размахнул в изумленье рот.

Хотел матерком пустить на все буквы. А сказать ничего не может. Так и стоит молчаком.

А подпёрдыш с эдаким вывертом в насмешке стелет-долбит своё:

– Да, утюжок, кимоно-то херовато… И на какую тему дорогое молчание в массах?

– Дак жить на что? – в подломе выронил опаску Михаил. – Детишков на что питать? Детишки ж ведь не трава…

– И мы, паньмаш, про то же… Думай.