Марусина заимка (сборник)

Но он успел своим неукротимым протестом раздражить их нервы, натянуть их до болезненной восприимчивости к этому стуку, и торжествовал над связавшими его по рукам и по ногам врагами. Побежденный физически, он считал себя не сдавшимся победителю, пока еще «Господь поддерживает его» в единственно возможной форме борьбы: «Стучу вот». В этом он видел свою миссию и свое торжество.

– И всегда так-то: стучит без толку… Уж именно, что без пользы, один вред себе получает… – говорил Михеич, запирая ход на лестницу.

 – Что толку в стуке? Ну, вот, заперли его, в карцере сколь перебывал, нарукавники надевали, – все неймется. Погоди, – обратился Михеич к Яшке. – В сумасшедший дом свезут, там недолго настучишь! Там тебя уступают получше Тимошки.

– Хоть куда отдавай, все едино! Меня не испугаешь, – отвечал Яшка. – Я за Бога, за великого государя стою, – за Бога, слуги антихристовы, стою! Слышишь? Думаете: заперли, так уж я вам подвержен? – Не-ет! Стучу, вот, слава-те, Господи, Царица Небесная… поддерживает меня Бог-от! Не подвержен я антихристу.

– Нарукавники тебе… связать тебя, стукальщика, да и держать этак… Не стал бы стучать…

Осенние сумерки, выползая из углов старой тюрьмы, все более и более сгущались в коридорах.

– На молитву пора, – сказал мне Яков, – прощай!

Он отошел от двери и, когда я, спустя некоторое время, взглянул в его оконце, он уже «стоял на молитве». Его окно было завешано какими-то тряпками, сквозь которые скудно прорывался полусвет наступающего вечера.

Фигура Яшки рисовалась на этом просвете черным пятном. Он творил крестные знамения, причем как-то судорожно, резко подавался туловищем вперед и затем подымался несколько тише. Его точно «дергало».

Мы с товарищем прохаживались по темнеющим коридорам. Подходя к Тимошкиной двери, мы Слышали мерное, точно заупокойное чтение. Из двери еврея вместе с дикими, стонущими звуками неслись убийственные миазмы. В соседней с ним камере каторжник, помещенный сюда опять-таки за недостатком места, совершал свою обычную прогулку, гремя кандалами, а на верху гоготали и шумно возились воры.

Остальные камеры хранили безмолвие наступающего сна. Двое бродяг, сидевших вместе, варили что-то в печурке. Это, очевидно, были любители «очага». Весь день употребляли они на розыски щепок и всякой дряни, которую подбирали на тюремных дворах, на последние деньжонки покупали «крупок» и вечером, когда всех запирали, они разводили в своей печке огонь.