Медная бабушка

Жуковский (гладит его голову). Ну полно, полно… Сам ведь писал: служенье муз не терпит суеты. Меня не слушаешь – себя послушай.

Пушкин. Когда я писал… Я и забыл, когда… Пуста душа, отче. Софи Карамзина за границу едет и все слезы льет. А по мне хоть в Тмутаракань да подале от вашего чухонского болота. Бог ты мой бог, куда деваться?

Жуковский. Ребячество, Александр, ребячество. Стыдись. Ты уж отец семейства. Думай, как воспитать детей.

Вяземский. Уж в этом-то он не оплошает. Я забыл тебе рассказать, что не так давно было.

Ворочаемся мы с женою домой. «А вас Пушкин дожидается». Прекрасно. Входим в комнаты. Теперь представь картину. Сидят они с Павлушей моим на полу и друг в друга плюются.

Пушкин. Прости, я точно виноват.

Вяземский. С тебя спрос невелик, но мальчику в тринадцать лет – это уж непростительно. В такие годы пора отвечать за поступки.

Пушкин хохочет.

Жуковский (разведя руками). Вот и повеселел. Дитя.

Пушкин. Не сердись, Петр. Человек так устроен. Сколько его ни учи, он все верит в то, что ему по душе.

Разумеется, всякое свинство естественно, да ведь есть же край…

Вяземский. Ты десять лет назад мне писал, что края нет. Нет, что ни говори, ты смолоду был умнее.

Пушкин. Что делать? От зрелости мы лишь робче, а робость уму не союзник, – известно. Хоть уж ты меня не брани.

Вяземский. Ах, Саша, живем-то в век мирмидонов. Ну да не кисни – Жуковский выручит.

Жуковский. Только прошу тебя, о письме – ни слова.

Пушкин. Ни слова? (Оборачивается.

От веселости – ни следа.) Нет, каждый будет знать. Каждый! (Убегает.)

3

26 мая 1834 года.

Кронштадт. На причале Пушкин и Софья Карамзина.

Пушкин. Я уж простился с вашей сестрой и кротким Мещерским. Еще лишь несколько минут, и нам также предстоит грустный обряд. Будьте ж веселы эти несколько минут.

Софья. Не требуйте от меня невозможного, Пушкин, или я опять разревусь.

Пушкин. Умоляю вас не делать этого, Софи, вы поставите меня в совершенно нелепое положение. Смотреть на слезы женщины и знать, что они назначены не тебе, – согласитесь, достаточно унизительно.

Но добро бы они были о другом! Презрев оскорбленное самолюбие, я бы ринулся вас утешать! Так нет же! Вы слишком высоки, чтоб плакать о брошенном мужчине, вы можете рыдать лишь о покинутом отечестве. При виде столь возвышенных слез тянет не утирать их, но стать во фрунт.

Софья. Будет вам болтать. Я реву об маменьке и братьях.

Пушкин. Пусть так. Карамзины и есть Россия.