Серафим

Видишь, я стал священником; и я ввожу Тебя во храм Святой, потому что сегодня праздник, и, видишь, везде флаги, расшитые золотом, выкинуты, и золотые хоругви всюду навешаны, и в воздухе летят цветным снегом серпантин и конфетти, и конфеты летят из горсти, и лампады и свечи все зажжены! И на шеях, на запястьях и пальцах у людей, у рабов и господ, ярко горят самоцветы заморские, из земли Офир, из Тира и Сидона, из Дамаска и Яффы! Не ругай меня, Доченька, что я раньше Тебя в храм не привел.

– Иоакиме и Анно веселитеся ныне, во храм приводяще Господень Чистую Бога Матерь Христа Всецаря будущую, от вас же рождшуюся, яко трилетствующую Юницу…

Доченька… не надо плакать…

«Папа, это я от ладости!..»

– Гляди-ка, Люська, у батюшки глаза как свечи, – слышу я шепот Дорочки Преловской, летящий ко мне воробьем от самого клироса.

Глава третья

Алтарная стена. Конха

Полукруг. Полусфера.

Золотой мозаики нет у меня, чтобы выложить ею эту чистую белую стену.

Золотые пчелы, медная разменная монета смальты стеклянной… Мечта…

Я работал малярной кистью по сырой известке,

и терпко пахла яркая, соленая темпера.

Богоматерь стоит в полный рост.

У Нее грудь большая под складками.

Она – кормящая Мать.

Она поднимает обе руки над головою.

Поднимает над нами.

Поднимает над Мiром.

У Нее большие круглые глаза,

круглые как блюдца,

из которых пьют крестьяне чай по вечерам

с малиновым, жарким вареньем.

Нет: они от ужаса круглы,

Что видит Она внизу, на Земле.

…красно-желтые складки, тяжелые, падают, льются, кровавые.

Руки воздела высоко; глядишь со славою.

Ярко-голубая – небом средь туч грозовых – на груди – повязка светится.

Каждый живой с Тобой когда-нибудь встретится.

Когда?! А когда умирать будет, кончаться, Матушка!

Когда вся Земля в костлявых пальцах станет не больше катышка,

Не боле круглого, черного, жалкого помета козьего…

Ветр на ледяной фреске нагло играет Твоими волосьями.

Ты их, Мать, под белый снежный плат – не спрятала.