Айсберг. Исторический роман

Мне не нравится тут лежать, вот честное слово, умирать – это самое прекрасное, что мне довелось пережить до сих пор, если не считать… того самого первого… с чего всё это началось, того видения, и ксёндз говорит, что это было видение и что это было… нехорошо. Божью благодать так просто не словить. Что, может быть, потому я и заболел, что захотел эту благодать Божию, вот тогда промелькнувшую, себе присвоить. Вот потому и ангел приходил, а может быть, это был и вовсе не ангел? Так он сказал. Но он надо мной не смеялся.

И он мне не раб. И не подчинённый. Он, может быть, один только и посоветует правильно.

– Может быть, это был вовсе и не ангел?

И что я слишком уж возвышенно о себе самом думаю, если предполагаю, что некий ангел ко мне мог бы слететь, явиться, так сказать, собственной персоной. Так не бывает почти никогда. А если и бывает, то для каких-нибудь особо отличившихся героическими делами или мученичеством. А я не мученик, и не герой, и тем более уж не святой, и поэтому, чтоб ко мне ангел мог заявиться, это сомнительно – и более чем сомнительно.

А в бреду и в лихорадке и не то померещиться может, и вполне, а когда температура подскакивает, то что-то там в мозгу, в том месте, которым мы можем воспринимать, разрушается, или растворяется, или, более того, смывается совсем, и смотри, как бы тебе и дураком вовсе не стать – не опозориться такими видениями дурацкими, и будут рабы повторять и передавать из уст в уста теперь уж на самом деле:

– А барин-то у нас – дурак! От лихорадки этой совсем спятил!

14 глава.

Барчук помирает

Аксинья

Как доктор в двери проходил, это я заметила. И круглое что-то, блестящее, у него на лбу. Какое-то зеркальце, может быть. И что барин-то молодой, стало быть, помирает теперь. И ксёндза позвали, тоже пришёл, весь чёрный. В чёрном проскользнул – сначала врач в двери, а за ним ксёндз этот, так он называется, и будто бы он от Бога – как-то с Богом связан, и надо говорить ему всю правду, и это называется – исповедоваться, и надо ему всю правду сказать, и тогда Бог отпустит ему все грехи и пустит тогда – ну не в геенну огненную, а в какое-нибудь место попрохладнее.

Так я подумала тогда и успокоилась насчёт того, что, может быть, я сама его проклинала и это проклятие так подействовало – что я такой грех на душу свою взяла. И пусть бы он умер спокойно, а меня тогда отпустят – может быть, вернут к моей родимой матушке.

15 глава.