Прощальные вспышки Родины

Он понимал Северное крыло Декабристов, которые во имя России хотели, чтобы он убрался прочь, и он понимал Южное крыло Декабристов, которые во имя России хотели, чтобы он умер задолго до назначенного срока.

Только Петра Чаадаева, который захотел, чтобы во имя всего остального человечества Россия как можно скорее заросла чертополохом и исчезла с лица Земли, он не мог понять.

Николай был гуманист – он не расстрелял Чаадаева и не оставил его гнить в сибирских рудниках. Он только объявил Петра Чаадаева сумасшедшим и посадил его под домашний арест.

Тем не менее, его книги не издавались ни при царе, ни, до недавнего времени, при Советской Власти.

Я люблю небо и землю моей Родины и не верю, что она проклята Богом. Однако временами мне хочется крикнуть:

– Люди! Если вы действительно хотите понять Россию, вы должны читать не только Толстого и Достоевского, но и Чаадаева тоже!

К 1937 коммунисты стояли у руля не более чем двадцать лет, и я не думаю, чтобы они смогли развратить так много народа за такой короткий срок.

Если бы я писал научную, незаинтересованную книгу по России того времени, я бы назвал ее История Всеобщего Бесчестья». Впрочем, сегодняшняя Россия тоько открыла бы новую главу в этой книге

К сожалению, Борхес уже использовал это название.

Пока не забыл, хочу сказать…

Я не могу назвать имена всех людей, которые помогли мне написать эту книгу – каждый, кто хоть раз коснулся меня рукавом, сделал это. Целый город этих людей окружает меня.

Раскроется город, как будто прекрасная роза,

уставшая жить, дотянувшая зря до мороза,

и розой петлицу украсит плешивый и пылкий

поэт, разорвавшийся между тюрьмой и бутылкой.

И три поколения, три лепестка отлетят —

останутся в городе дети и внуки блондинов:

брюнеты, как бабочки, в ласковом танце сгорят,

порхая вокруг золотого огня Палестины…

Лишь тихая моль – середина полночного сна —

сведет наши тени, чтоб в сонные воды вглядевшись,

увидели мы, как исчезнет большая страна…

Засим отпущаеши… или же Камо Грядеши?

В этом городе есть свой Гарлем, узкие и темные переулки, куда лучше не соваться случайному прохожему, но все равно жизнерадостные собаки моего детства собрали всю пыль с этих бедных улиц и щедро украсили ей всю мою жизнь.

Там есть сады, солнечные навеки, где прекрасные женщины с лукавой улыбкой идут по дорожкам навстречу мне, и белогрудые касатки выпрыгивают из своих бассейнов, салютуя им.