Ты помнишь, мама?

Я, как всегда, сижу у мамы на коленях, в комнату влетает Сашка, и ещё с порога в меня запущен тяжёлый сапог. Едва успеваю зажмуриться, как получаю сильный удар чуть выше виска. Через мгновение раздаётся мой вопль, скорее от неожиданности, чем от боли. Но шишка тут же вскочила, а след остался на всю жизнь.

Брата Сашку я уже никогда в жизни не видела.

Похоже, что в то же лето мы поехали к бабе Нюше, к родной сестре моей родной бабушки. В крошечном домике-избушке я впервые познала вкус и запах парного молока прямо из-под коровы.

Я часто вспоминала то молоко и мечтала о раскладушке, которую поставила бы под коровку и пила бы любимое молочко.

Полутёмная изба с неширокой скамьёй и столом была такой же маленькой, сгорбленной, как и баба Нюша. Не помню, как мы жили в деревне, потому что жили недолго. Запомнилось, как троюродная сестра ради потехи пыталась посадить меня на телёнка, а тот старался удрать из-под меня и вообще от нас.

Помню, какой красивой и манящей к себе таинственной силой была природа: дремучий лес, холмы, зовущие тропинки и, наконец, река Плюса с заливными лугами – земля моих необузданных, строптивых предков.

До сих пор стоит на самом высоком холме Божий храм, разбитый фашистами и ограбленный ими. Говорят, что мой прадед привозил сюда не одну телегу, полную икон, купленных в Гдове. Ни прадеда, ни деда я никогда не видела.

Глава 4

Далёкие времена

Родной дед вообще был фигурой необычной, почти таинственной. В молодости учительствовал. Что преподавал? Никто не мог ответить его детям-сиротам.

Но почти все знали, как он хорошо рисовал. Затем стал военным. Белым офицером.

Перед самой революцией он попал в тюрьму. За что? Об этом никто никогда не спрашивал. Только бабушка брала за руку шестилетнюю дочь, мою маму, а узелок с едой висел на другой руке, и шла к моему дедушке, чтобы снести ему передачу и взглянуть на него, если позволят. Скоро его освободили. Выпуская дедушку, его мучитель сказал: «Умный старик».

Едва осознав свободу, дед решил уходить за границу, благо она была рядом.

Жену и троих младших детей он увёл за Нарву, на побережье Балтийского моря. Трое старших детей остались по эту сторону «революционных баррикад». Можно ли было их считать вполне большими, если старшей было почти семь лет, а младшей – чуть больше двух лет?

Дети остались одни – на руках далёкой родни. Мама была маленькой, худенькой девочкой. Есть ли смысл из такой тростиночки делать батрачку? Так она тут же переломится – и пользы никакой.