Чужие письма. Истории о любви, подслушанные на скамейке

Что я им скажу?

– Ну, не могу я развестись, – Славик вскочил с кровати и стал натягивать джинсы, – не могу…

Вот это кино, думаю… Развестись он не может… А голову мне морочить – может… Ночью про любовь говорить, разные слова ласковые шептать, руки целовать, грудь – может. И рубашечки, да трусы-шортики, которые я ему понашивала, носить тоже может. А развестись – нет, не может.

– Не могу, – обреченно повторил Славик, – она сказала, что убьет тебя…

Я даже не испугалась.

– Где ж она у тебя три месяца-то была, почему до сих пор не убила?

– У матери, в деревне гостила.

С дочерью. Там молоко, яйца свежие, воздух…

– Ну, конечно, – вспылила я, – а мне свежий воздух не нужен. И молоко свежее, и яйца… Я и так проживу… И мужика мне не нужно… А она от забот отдохнула, вернулась, и муж к ней под бочок, обстиранный да ухоженный. Туалетной водой благоухает.

Славик молча собирался.

– Куда ты? К ней?

Славик в ответ только рукой махнул, потом сказал: «Пойду я», постоял на пороге, вздохнул и ушел…

И вот уже полгода от Славика ни слуху, ни духу.

Не звонит, на занятия не приходит. И жена его в эфире больше не появляется. Значит, к ней и вернулся…

А платье мое, роскошное, свадебное, гладью вышитое, так и осталось висеть у меня в шкафу. Дожидаться неизвестно чего.

Весна в Архангельском

Травмированная в молодости спина болела нещадно. И ни таблетки, ни растирания уже не помогали. Маринка, соседская девчонка, первокурсница мединститута, пытаясь облегчить мои страдания, приволокла откуда-то разогревающую мазь для лошадей и пыталась меня «реанимировать».

– Тетя Люба, это точно поможет, – приговаривала, старательно массируя мою измученную спину, будущая медичка. – У нас на курсе все ребята ею пользуются. Супер! Заживает все быстро, как на собаке… Ой, – хохотнула Маришка, – как на лошади… Правда…

Да, на собаках и лошадях, может, и заживает. Но мне, чувствую, без врача уже не обойтись. Маринка набрала 03 и побежала на кухню готовить чай. Ловко у этих молодых все получается: спину натерла, скорую вызвала, чай заварила.

Даже печенюшек каких-то напечь успела, пока мы скорую дожидались.

Немолодой фельдшер, поминутно чертыхаясь и проклиная московские пробки, снегопад, как всегда, «неожиданно» обрушившийся на город, и наш неработающий лифт, вколол мне лошадиную дозу обезболивающего и, потрепав по щеке выбеленной от частого мытья рукой, изрек: «Любить себя надо, милочка, любить… – Потом, поразмыслив немного, добавил.