Обратная сторона радуги

И, повернувшись к Рубену, сказал: – Вы, я вижу, человек оригинально мыслящий, почему же стремитесь к религиозному бракосочетанию?

– А разве я сказал, что не одобряю народные праздники? Лучшего повода увековечить исторически важное событие или вовремя собрать урожай и поделиться им с нуждающимся придумать сложно. К тому же это радость, а радость это всегда свежие силы. Да, кстати, скоро Ханука, а детям давно необходим праздник, не по-детски их жизнь началась, вот ведь какая штука. Может ты позаботишься об этом, Дани?

– Позаботься, – согласился раввин и повернулся к Рубену.

 – А вашу просьбу, мой друг, я все же не смогу выполнить.

Тот сдержанно кивнул и поднялся с видом человека, у которого кончились все весомые аргументы.

– Вы не получили согласия невесты.

Рубен улыбнулся:

– Именно за этим я и направляюсь.

– Ребе, – воскликнул пораженный Даниэль, когда Рубен скрылся из виду, – а если Хана даст согласие, неужели вы соедините этого наглеца с ней под хупой?

– Этот мальчик – сын праведницы, я не могу ему отказать.

И в одном он точно прав – мы все сейчас должны держаться вместе и не допускать междоусобиц.

– Но он, по крайней мере, должен сначала пройти испытания на знание еврейских традиций.

– Дани, а ты не наблюдательный, разве он их только что не прошел?

– Но вы же не будете отрицать, что он при этом был на редкость циничен.

– Вы двое так напоминаете Шамая и Гилеля… – задумчиво произнес раввин. – Кажется, суп остыл.

Рубен и Хана стояли у водонапорной башни.

– Трубу проложили от пресного озера, которое находится на севере, за сотни километров отсюда. Фрида так рассказывает.

– В Венгрии много озёр, даже не предполагал, что вода где-то может оказаться ценностью. Я когда-то жил неподалёку от Дуная и часто встречал двух старичков, которые сидели с удочками на мосту. У одного была сердитая жена, а у другого плетеная корзинка с красными яблоками, тот их молча жевал, пока его друг ссорился с супругой и не вмешивался, делал вид, что очень занят своим яблоком, хотя наверное, сам ее побаивался.

А когда в сорок пятом мне удалось вернуться в Будапешт, я бродил по разрушенным улицам и вышел к Дунаю, разумеется, их уже не могло там быть, но почему-то я этому удивился, я думал, что они всегда там были и всегда будут. Уже потом я понял, что именно меня так потрясло: когда пропадают привычные глазу картины, начинаешь четко осознавать, что случилось что-то непоправимое.