Счастливые камни моего деда. Литературное наследие П. И. Ратушного

Не из-за чего, прямо по пьяному делу. [75]

А то, бывало, зайдет к Яковлеву кто-нибудь из гранильщиков. То ли камень показать, который достал но шмуку… Шмук – это так называлось воровство от хозяина… То ли просто так. Посидит гость, о делах поговорят. Конечно, водка, на столе. Сначала пьют за деньги, а потом одежонку в кабак понесут и до тех пор пьют, пока голыми не предстанут. И гость, и хозяин – в чем мать родила.

В общем, Яковлев одевался плохо. Хуже нищего – в отрепьях да в заплатах. И очень страдал через это, потому что в бога верил и в церковь хотел ходить.

А только не мог: стыдно было в нищенской одежде к Богу дойти. Людей совестился. И через это пил еще больше.

В остатнее время жил, прямо удивляться можно, – сверх всякой возможности. Утром возьмет у хозяина два дешевеньких аметиста для огранки. Посидит за ними до обеда, огранит, отшлифует. Получит но четвертаку за камень – полтинник. И сейчас своей старухе:

– Наташа, ступай за водкой, совершенно что.

Выпьют! И обратно идет за двумя камушками.

А к вечеру их огранит, отшлифует и снова:

– Ступай, совершенно что, за водкой.

И это каждый божий день, хоть в будни, хоть в праздник, хоть в пост, хоть на Пасху. Одну бутылку кончил, за другой тянется.

Надо прямо сказать: при всем своем пьянстве, при всей своей бедности – честный и гордый был [76] человек. Чужой даже искорки не возьмет… Искорка – это, по-нашему, камень, такой мелкий, а по-вашему, осыпь. И шмука не делал.

Тяжелая, в общем, была жизнь его. Детей он имел четверых.

Но дома они не жили. Порастыканы они были по чужим людям, в прислугах жили.

Один из сыновей его – ну, прямо идиот был. Зачатый от пьяного отца и пьяной матери, – что толку. Сын-то этот был такой. Ходит по улицам Екатеринбурга, да все слушает. И слушает – не зазвонят ли в церковь на похороны. Тогда особый звон на похороны был. И как услышит он этот звон, так идет туда. За покойником. Там ему, конечно, пообедать дадут, за упокой души покойника… Так и жил. Покойники-то – каждый день были, Да и не один.

Ну, он и сыт. А уж в революцию встретил я его, когда еще церковь не сломали, он мне говорит:

– Я, – говорит, – теперь служу.

– Где? – спрашиваю.

– В комитете церковном…

– А что же делаешь?

– Уборщиком.

Вот какой малоумный был сын у Ефима Дмитриевича.

И вот какое понятие было у него про службу.

Сам Ефим Дмитриевич верил в эти самые предания насчет счастья и камней. И все, [77] бывало, камня счастливого дожидался. И в бога верил.