Новое несовершенство. Верлибры

Какие зубы искрошились в пыль!

Какие пули сплющились в лепёшку!

А помнишь, как была она свежа

и корочка хрустящая дышала,

а мякоть пахла и ласкала губы?

Она была отзывчивее эха,

в ней набухала счастливо слеза

и грелся вечерами ум холодный.

Она не уставала удивляться

простым вещам и торопилась жить,

и чувствовать спешила,

и умирала, чтобы через миг

в лицо смеяться смерти,

которой нет.

Где это всё теперь?

Душа черства.

Пронять её ничто уже не может —

ни горе,

ни восторг,

ни нежность,

ни печаль.

Какой ты стал сухарь,

какой сухарь…

Но не спеши оплакивать её.

Бывало, хлеб не донести до дома,

отколупнёшь чуть-чуть – буханки нет,

а как – ты даже не успел заметить,

и снова сводит голодом живот.

Зато сухарь жуётся долго-долго,

чем дальше, тем вкусней.

На языке

тончайшие оттенки зерна,

cкрипенья жерновов,

опары,

печного духа,

материнских рук,

босого детства,

завтрака с любимой.

Чем дальше, тем вкусней.

Чем ближе горизонт,

тем больше

любишь чёрствый хлеб и сухари.

«На асфальте распластано мёртвое время …»

На асфальте распластано мёртвое время —

кто-то выбросил будто окурок или котёнка в окно,

не само же оно прыгнуло с тринадцатого этажа,

отчаявшись быть хоть немного нужным тому,

кто второй час толчётся с мобильником на балконе,

щекоча уши кому-то за тридевять улиц.

Солнце начинает садиться.

Ражий мужик

спешит за бутылкой, наступая на рыжие листья

и с маху вминая во время каблук.

Сердитая тётка

волочёт домой упирающегося огольца,

«Обормот, – кричит, – всё бы тебе носиться,

а время не ждёт, пора за уроки!»

и наступает на время стоптанным тапком.

Подкатывает мерсюк, вылезает деловитый мэн,

долго топчется на времени,

стирая с капота следы пролетевшей пичуги

и матеря всё, что летает,

скрывается в пасти подъезда.

Никто и не замечает, что время лежит под ногами.

Только дремавший на скамейке старик,

хрустя скелетом,

поднимается,

ковыляет к нему,

нагибается,

хочет поднять —

время ему пригодится,

сам не знает, на что,

но не пропадать же добру,

да и жалко,

больно же времени,

можно выходить, всё же не так пусто

будет в давно опустевшей квартире,

говорит:

«Не бойся, я не обижу»,

протягивает руку…

Гоняющий мяч конопатый шкет

с размаху лупит ногой по времени

и оно улетает,

будто тряпичная кукла, в помойку.