Здесь издалека (сборник)

Надо только выучиться ждать,

Надо быть спокойным и упрямым,

Чтоб порой от жизни получать

Радости скупые телеграммы.

Спокойным и упрямым – это да, подумал Семен. Это уж точно мое.

– Отдыхать приезжал? – спросил Иван.

– Что?

– Ну, отдыхать сюда приезжал?

– Да нет, сначала, представь себе, копать…

– Что копать? – не понял теперь Иван.

– Раскопки. Девчонка знакомая уговорила, жена моя будущая, хотя я об этом еще не знал – уговорила нашу студенческую компанию на лето податься в археологическую экспедицию.

Как раз к вам. Море, солнце бесплатно, еще и заработаем немного… Да не в том дело. Молодые были!

– Ну, – согласился Иван, – по молодости – самое оно. Да и время такое было.

Время-время… Ну что им попрекать! Не худшее, между прочим время.

Они тогда дотрюхали в этом семьсот веселом до конечной станции уже в темноте, и потом, похватав рюкзаки, бежали на троллейбус – а вдруг последний? Троллейбус с кряхтением карабкался в гору, а под горой мерцали в зеркале бухты городские огни, и загадочно чернели почти невидимые огромные сигары, про которые вдруг кто-то догадался жарким шепотом: «подводные лодки! настоящие!»

А троллейбус немыслимо долго трясся, огибал памятники на круглых площадях, проползал вдоль белых зданий с колоннами, и они все жадились ухватить еще кусочек черного провала в пятнах огней то по одну, то по другую сторону – ведь море же! море!

Наконец, добрались до нужной остановки – Дмитрия Ульянова, какая в любом советском городе может быть – и пешком, вдоль пустырей и каких-то совершенно прозаических домов, мимо поздних забулдыг и влюбленных парочек, мимо военно-морских ворот с красными звездами, и только на повороте прочитали: «улица Древняя».

Надо же! Уже не Ульянова, а Древняя. А потом встала огороженная чугунным забором громада разрушенной крепостной стены, и их провели за забор через служебный вход, и не знали, куда деть, и искали завхоза, и не могли найти, и таскали они потом из какого-то сарая рваные и прожженные ватные матрасы. Их завели в крохотный сарайчик со скрипучими пляжными топчанами, велели покидать туда и матрасы и сказали: здесь. Вот тебе и романтика, подумал он тогда. Сыр в мышеловке, говоря прозой, или рабский труд с соответствующими условиями.

Ночь спали вповалку, кто как пристроился. Проснулся он на рассвете, понял, что уже не уснет, вышел на двор. Вышел – и замер.