Мать

И теперь она не могла понять – почему же социалист сын ее и товарищи его?

Когда все разошлись, она спросила Павла:

– Павлуша, разве ты социалист?

– Да! – сказал он, стоя перед нею, как всегда, прямо и твердо. – А что?

Мать тяжело вздохнула и, опустив глаза, спросила:

– Так ли, Павлуша? Ведь они – против царя, ведь они убили одного.

Павел прошелся по комнате, погладил рукой щеку и, усмехнувшись, сказал:

– Нам это не нужно!

Он долго говорил ей что-то тихим, серьезным голосом.

Она смотрела ему в лицо и думала: «Он не сделает ничего худого, он не может!»

А потом страшное слово стало повторяться все чаще, острота его стерлась, и оно сделалось таким же привычным ее уху, как десятки других непонятных слов. Но Сашенька не нравилась ей, и, когда она являлась, мать чувствовала себя тревожно, неловко…

Однажды она сказала хохлу, недовольно поджимая губы:

– Что-то уж очень строга Сашенька! Все приказывает – вы и то должны, вы и это должны…

Хохол громко засмеялся.

– Верно взято! Вы, ненько, в глаз попали! Павел, а?

И, подмигивая матери, сказал с усмешкой в глазах:

– Дворянство!

Павел сухо заметил:

– Она хороший человек.

– Это верно! – подтвердил хохол. – Только не понимает, что она – должна, а мы – хотим и можем!

Они заспорили о чем-то непонятном.

Мать заметила также, что Сашенька наиболее строго относится к Павлу, иногда она даже кричит на него.

Павел, усмехаясь, молчал и смотрел в лицо девушки тем мягким взглядом, каким ранее он смотрел в лицо Наташи. Это тоже не нравилось матери.

Иногда мать поражало настроение буйной радости, вдруг и дружно овладевавшее всеми. Обыкновенно это было в те вечера, когда они читали в газетах о рабочем народе за границей. Тогда глаза у всех блестели радостью, все становились странно, как-то по-детски счастливы, смеялись веселым, ясным смехом, ласково хлопали друг друга по плечам.

– Молодцы товарищи немцы! – кричал кто-нибудь, точно опьяненный своим весельем.

– Да здравствуют рабочие Италии! – кричали в другой раз. И, посылая эти крики куда-то вдаль, друзьям, которые не знали их и не могли понять их языка, они, казалось, были уверены, что люди, неведомые им, слышат и понимают их восторг.