Переводчик

Отпусти эту девочку и забудь… так будет лучше для неё, и для тебя… и скользкая угрёвая рыба-тоска вновь высунула свою холодную морду, глянула мне в глаза и нырнула вглубь живота…

И только когда я провалился в огромное уютное кресло и услышал едва уловимое урчание двигателей, на меня снизошло сладостное спокойствие. За толстыми линзами иллюминаторов, между звёзд, здесь, в предкосмосе пылавших искристой россыпью драгоценных каменьев, почти видимым глазу мутноватым дымком вилась бесконечность. Ничего уже не повернуть обратно, Алекс.

И ничего не вернуть. Это как гигантская воронка, которая либо затянет тебя на самое дно и погубит, либо выплюнет обратно – с пустой и мертвой душой… Ну и пусть… Я закрыл глаза… остаться наедине с собой… с душой, единой с миром наважденья, где зеркала меняют отраженья…[8 - Из стихотворения «Свет и светоч» Станислава Айдиняна] откуда эти строки?..

Неслышно, как вороватый кот, я крался по узкой улочке, вымощенной массивными известняковыми плитами с красной окаемкой.

Мягкие сапожки из козьей кожи скрадывали движения, а в складках шерстяного плаща коварной змейкой притаился изящный, удлиненный по египетскому образцу, кинжал с рукоятью в виде двух переплетенных львиных тел и двумя львиными мордами вместо гарды. Красивая, холимая, безжалостная игрушка. Я привычно обвил ладонь вокруг рукояти, и кинжал подался ко мне, влился мне в руку. Я остановился и замер, вглядываясь в звёзды. А звезды замерли, вглядываясь в меня…

Поднебесная. Безумие

В Сянган мы прилетели уже ночью.

Город лоснящейся рептилией лениво ворочался под брюхом самолета, мерно покачивая тускло мерцающими кольцами. В салоне было почти пусто; в Пекине мне пришлось пересесть на «Лодку небесной реки», старый дребезжащий лайнер местного производства, державшийся в воздухе, как я подозревал, только благодаря своему названию и помощи богов. Полсотни пассажиров, все жители Поднебесной, как загипнотизированные, прилипли к иллюминаторам. Я отстранился от стекла, откинулся на спинку кресла – плохо прикрепленное к полу, вот-вот отвалится, оно мягко качнулось – и закрыл глаза. «Ну, здравствуй… – прошептал я. – Примешь меня?..» И затаился, затих, прислушиваясь к ударам собственного сердца. И в ту же минуту влажное, обволакивающее, напоенное солью и сотнями ароматов дыхание мягко коснулось меня, лизнуло, будто узнавая, радуясь мне, как брошенный пес, повизгивая от переполняющих его чувств, встречает непутевого хозяина.