Витязь в тигровой шкуре

Автандил сказал: «Так смело молвлю: хвастаться не дело,

Но моя б стрела поспела в цель верней, о, властелин.

Под твоими я ногами прах. Но, меряясь стрелами,

Буду первый, – пред полками эту клятву я даю.

Кто со мной в стрельбе сравнится? Ты сказал. Тут что ж судиться.

Может этот спор решиться лишь с мячом, с стрелой, в бою».

Царь сказал: «Не будем вздорить, на словах не стану спорить.

Дайте лук. Чье имя вторить будут после, так решим.

Пред свидетелями в поле будем мы на вольной воле,

Там о нашей молвят доле: кто ловчей, победа с ним».

Автандил повиновался. И на том их спор прервался.

Каждый весел был, смеялся. Чуждым был им взгляд косой.

Был заклад меж них скрепленный: тот, кто будет побежденный,

С головою обнаженной, три он дня ходи такой.

И двенадцать слуг примерных царь призвал для этих верных

Состязаний беспримерных, чтоб давали стрелы им.

«Пусть двенадцать их за мною за любой следят стрелою.

Шермадин один с тобою, хоть один, он несравним».

Ловчим молвил: «По равнинам, как гроза стадам звериным,

Соберитесь, и единым обоймите их кольцом.

Пусть помогут вам солдаты». Пир окончен, пир богатый.

Были вина, ароматы, и веселье за столом.

Автандил, чуть солнце встало, был одет уж в цвет коралла,

Лик рубина и кристалла в золотом горел огне.

Под покровом златовейным, весь он был цветком лилейным.

Так явился чудодейным он на белом скакуне.

Царь разубран знаменито. Весь народ кругом как свита.

Поле воинством покрыто. Всяк охоту видеть рад.

Многоокая облава. Смех, и шутки, и забава.

На кого-то глянет слава? Будут биться об заклад.

Царь велит готовить стрелы, чтоб во все послать пределы.

Счет велит им делать смелый, всех ударов верный счет.

И рабов двенадцать верных ждет тех выстрелов примерных.

Будут стрелы в козах, в сернах. Отовсюду дичь идет.

Без числа стада, как тени. Быстроногие олени.

Скачут козы в белой пене. Мчатся дикие ослы.

Чудо видеть – и какое! Бег напрасен, – бьют их двое.

Тетиве не спать в покое, многократен свист стрелы.

Топчут конские подковы пыль. Покров встает суровый.

Солнце скрыл. А в жертве новой, просвистав, дрожит стрела.

Кровь течет по шерсти белой. Новый свист, несутся стрелы,

Дрогнет зверь и, онемелый, рухнет, – сразу жизнь ушла.

Если ж кто стрелой лишь ранен, прочь бежит, но бег обманен,

Нет исхода, неустанен этот ток разящих стрел.