Длиной в неизвестность

Почему Юра решил оставить его одного именно сейчас, когда он так отчётливо чувствовал приближение панической атаки? Всё начнётся заново: судорожное дыхание, клокочущее сердце и почти непреодолимое желание перешагнуть оконную раму.

Юра не ответил на сообщения и спустя тридцать минут. До перерыва оставалось всего ничего, но Тору изнывал от беспокойства и нетерпения. Его лицо, казалось, слилось с халатом, выступая на нём лишь бусинами чёрных глаз и небольшим возвышением носа. Руки цеплялись за угол стола, пальцы дёргали пуговицы и сжимали ручку, пока она с хрустом не разлетелась на две одинаково острые части.

Тору испуганно моргнул и отбросил от себя прозрачный пластик: точно так, будто кому-то неопределённо близкому сейчас вырывали позвоночник. Он зажал между пальцами стержень, покрутил его, пробуя тактильно распознать вкус чернил, и согнул податливый пластик – терять было совершенно нечего: чернота просветлела, напряглась и окрасилась в серо-синий.

Дверь открылась, сквозняк зашевелил листы; жалюзи захлопали, аплодисментами встречая вбежавшего в аудиторию человека.

Тору поднял глаза, моргнул и ещё раз вгляделся в приближающееся лицо. Юра. Несомненно, это был Юра.

– Придурок какой-то бросился, – он небрежно кинул на стол худую тетрадь и обрубок карандаша, – ну хочется сдохнуть, пусть дома дохнут, а. Привет, кстати. Как тут, много чего пропустил?

А сердце Тору пропустило удар. За ним – ещё один, более болезненный и тяжёлый. И не разобрать: всё-таки начавшаяся паническая атака или сбрасывающееся напряжение.

– Я писал тебе, – вскользь упомянул он, болтая согнувшимся почти пополам стержнем, – нет, ничего важного. Что-то пишем, не знаю. Никто не понял ничего, наверное.

– Да я без связи, зарядка села, – небрежно отмахнулся Юра.

От него пахло мятной жвачкой и грубым парфюмом: такой обычно носят неотёсанные бородатые мужчины, считающие позорным уступать места пожилым и беременным. Капельки пота, поблескивающие у Юры на лбу и над губой, дарили Тору необъяснимое, но отчётливо ощущаемое чувство безопасности и спокойствия.

Пока они находились на его коже, ничего плохого не могло произойти. В этих каплях, как в околоплодных водах, притаилась надежда на то, что однажды руки перестанут рефлекторно впиваться в столешницы и стулья, а пальцам не придётся дрожать перед дверями университета – рядом с Юрой в это удавалось поверить.

– Кстати, дашь свою? – Юра, оторвавшись от конспекта, взглянул на Тору и натянуто улыбнулся.