Потоп

Некоторые уже почернели, по-видимому, от старости, другие сверкали белизной. Ими были украшены все четыре стены.

– Охота, верно, здесь превосходная, в звере нет недостатка, – заметил Кмициц.

– Завтра или послезавтра поедем. Нужно только познакомиться с окрестностями, – ответил Кокосинский. – Счастлив ты, Ендрек, что у тебя такое пристанище.

– Не то что мы, – сказал со вздохом Раницкий.

– Выпьем-ка с горя, – сказал Рекуц.

– Нет, не с горя, – возразил Кульвец-Гиппоцентавр, – а за здоровье Ендрека, нашего милого ротмистра.

Он, друзья мои, приютил нас в Любиче, нас, несчастных, бездомных.

– Верно говорит, – воскликнуло сразу несколько голосов. – Не так глуп Кульвец, как кажется.

– Тяжела наша доля, – пищал Рекуц. – На тебя одного вся наша надежда, что ты нас, несчастных сирот, за ворота не выгонишь!

– Будет вам, – ответил Кмициц, – что мое, то и ваше.

При этих словах все вскочили со своих мест и бросились его обнимать. По этим суровым и пьяным лицам текли слезы.

– На тебя, Ендрек, вся наша надежда. Хоть в сарае позволь ночевать, только не гони.

– Перестаньте вздор болтать, – ответил Кмициц.

– Не гони, и так нас выгнали, нас, шляхту, – причитывал Углик.

– Кто ж вас гонит? Ешьте, пейте. Какого черта еще вам нужно?

– Не спорь, Ендрек, – говорил Раницкий, на лице которого выступили пятна, как на шкуре рыси, – не спорь: пропали мы пропадом!

Вдруг он замолчал и, приставив палец ко лбу, что-то соображал; наконец, окинув всех своими бараньими глазами, произнес:

– Разве что в нашей жизни произойдут какие-нибудь перемены.

На это все ответили хором:

– Почему бы им и не произойти?

– Мы вернем все!

– И состояние вернем!

– И честь!

– Бог поможет невинным!

– Ваше здоровье! – воскликнул Кмициц.

– Святая правда в твоих словах, Ендрек, – ответил Кокосинский, подставляя ему для поцелуя свои одутловатые щеки. – Пошли нам, Господи, всего хорошего!

Заздравные чаши следовали одна за другой, в головах шумело.

Все говорили зараз, не слушая друг друга, исключая Рекуца, который опустил голову и дремал. Спустя немного Кокосинский начал петь, а Углик вынул из-за пазухи свой инструмент и стал ему аккомпанировать; Раницкий же, искусный фехтовальщик, фехтовал пустыми руками с невидимым противником, повторяя вполголоса:

– Ты так, я так, ты режешь, я мах, раз, два, три, – трах.