Мона Ли. Часть первая

Проблема был с чулочками и туфельками, но Пал Палыч тут же вынул из бумажника деньги – купи ей, все, что нужно принцессам!

Сидели в седьмом ряду партера, Мона Ли не дыша, завороженно глядела на приму, лица которой сквозь грим было не различить. Прима смешно круглила рот, делала кукольные жесты полноватыми руками в длинных перчатках и все время теряла плохо пришпиленную шляпку.

– Ярон, – тихо сказала Инга Львовна, – гробовщик оперетты! Видела бы ты, Мона, – говорила она в антракте, угощая девочку эклерами и лимонадом «Буратино», – какими были примы оперетты ДО революции! В театр нельзя было придти даме одной! Это считалось неприличным… только, – она откусила от воздушного безе, – только с кавалером!

– Бабушка, почему? – Мона Ли подняла глаза и облизнула пальчик, – почему неприлично? Они были голые?

– Ох, Мона, прости меня, детка, м-м-м, это все глупости.

 – Инга Львовна закашлялась также, как Пал Палыч, – забудь-забудь, я уже совсем в маразме…

Сказать, что на Мону Ли смотрели – это не сказать ничего.

Густые темные волосы были уложены замысловато и закреплены изящным белым бантиком. Сама она, тоненькая, в платье, больше подходящем для того, чтобы играть в нем на сцене, среди сверстниц в простеньких шерстяных юбочках и кофточках казалась созданием неземным. Глаза, ставшие после болезни будто еще больше, становились все более прозрачными, так бывает, когда темная вода покрывается хрупким льдом.

– Ваша внучка – просто произведение искусства! Ах, ну до чего прелестна, это что-то совершенно «несоветское» – это уже на ушко, чтобы никто не слышал, – шептали бабушке ее подружки.

Мона Ли, видя такое внимание, нисколько не смущалась, она улыбалась, правда, слегка виновато.

Мужчина в ложе, разглядывающий партер в бинокль, замер, подкрутил колесико, приблизил Мону Ли. Профиль. Затылок. Рука с тонким запястьем. Вот – улыбается. Склонила головку – слушает сидящую рядом женщину. Смотрит на сцену. Пошел занавес. Пошел занавес. Он убрал бинокль, потер глаза, и сказал самому себе – нашёл.

Эдика Аграновского, плотного, лысеющего мужчину неопределенных лет, с полными ляжками, легко потеющего в духоте зала, привела в Орск нелегкая, по его собственному выражению.

– Сибирь, кругом Сибирь, – стонал он в номере единственно приличной гостиницы «Орск», – как меня сюда занесло?

– Эдик, в СССР Сибирь везде. После Москвы – в России – везде Сибирь, – хохотал его нежный друг, танцор кордебалета Женечка Шехман, – смотри на карту – вот Москва.