Мона Ли. Часть вторая

Валентина Федоровна, в домашнем платье, аккуратно причесанная и даже с припудренным носиком, бестолково сновала из кухни в комнату, и все выставляла на стол новые и новые вазочки с вареньем, роняла вилочку для лимона, ахала, что «тембали сгорели!», и действительно, несло чем-то сладким, подгорелым, но уютно-домашним.

– Да сядьте, Валечка, – взмолился Пал Палыч, – ей-Богу, мне неловко самому, что я нарушил ваш покой!

– Ах, что вы, Павел Павлович, – Валентина Федоровна выговаривала отчество правильно, не сглатывая слога, – я так рада! Вы не представляете себе – как я рада! Давайте к чаю ликера? У меня очень приличный, Бехеровка?!

– О, нет, увольте, без обид, – Пал Палыч замахал руками, – это же желудочный какой-то, нет-нет, я не любитель, знаете ли, этих настоек и дамских радостей, простите! Я предпочел бы водки, если это не покажется вам слишком вульгарным.

– Да что вы, что вы! – Валентина Федоровна забегала, как перепуганная курица.

Наконец, графинчик с водкою был найден, в дребезжащем «Саратове» нашлась колбаса из заказа, и были порезаны яблоки, и запах рассола, шедший от тарелочки с солеными огурчиками перебил аромат вишневого варенья и остывающих «тембалей по-неапольски».

– Ну что, Валентина Федоровна, – Пал Палыч поднял тяжелую граненую рюмку, – давайте-ка, брудершафт, а?

– А давайте! – расхрабрилась Валентина Федоровна, и Пал Палыч налил ей водки, и они чокнулись весело, и, соединив руки, согнутые в локте, выпили и троекратно расцеловались.

– Валя, – начал Пал Палыч, споткнулся, замялся, но, преодолев себя, продолжил, – Валя. Я рад, что наша с ва… с тобой дружба перерастет в нечто большее.

– А я, я, Пашенька, – Валентина Федоровна промокнула выступившие в уголках глаз слезы, – я так ждала этого момента, мне было так неловко, мне казалось, я навязываю тебе свое общество … – и они выпили по второй, и беседа потекла плавно, и Пал Палыч расслабился, словно ослабил узел галстука, душившего шею.

Валентина Федоровна была немолода и была она старой девой, синим чулком и всем тем, что так обидно прилипает к школьной учительнице, которая некрасива, близорука, застенчива, обожает детей и предмет, который она читает вот уже почти двадцать лет.