Рецепт

Ася умудрилась выспросить у него в тот вечер всё: и как в юности он сбежал от матери (тихой порядочной московской искусствоведши) в высшее инженерное торговое мореходное училище (хотел свободы и заграницы, вырваться из совкового концлагеря размером с огромную страну), и как он, в последние советские лихолетия, жил, уже на студенческой практике, портовой жизнью, и как в Мурманске на судно, когда оно причаливало из заграничных рейсов, неофициально дозволялось приводить в гости жен (Кирилл тогда как раз был женат в первый раз), и жёны, по особому разрешению капитана, даже столовались вместе с моряками, и что это для всех, в те голодные на суше совковые годы, был чувствительный тонкий вопрос, который все старались тактично обходить стороной и делать фигурой умолчания, и как однажды капитан его судна, забыв об этом, как раз перед обедом (когда жены сидели уже вместе с моряками в кают-компании) завидев из рубки, как на палубу слетелась гигантская стая чаек пожрать из ведра помоев, в гневе, громогласно, так что разнеслось по всему судну, гаркнул в капитанский громкоговоритель: «Ну что, бляди, слетелись на халяву?!» – И Ася хохотала так, что и все вокруг уже аж икали от хохота, – и Кирилл как-то невзначай вновь, как и в лихой моряцкой молодости, стал душой молодежной этой, дурацкой, юнцовой, Асиной компании, и все на него любовались, и все его о какой-то дурацкой моряцкой ерунде расспрашивали.

И Кирилл ужасно завидовал вот этой вот какой-то простоте и лихости Аси, которая только что пережила смертельную опасность – а вот жадна до ржачки, и так славно хохочет, когда Кирилл (по миллионному разу в своей жизни), вдруг вытащив, казалось уж, из давно закопанного ящика, ан вот нет – вдруг опять сгодившиеся – моряцкие анекдоты из собственной жизни, – артистично и со смаком, и с мимикой, и с причитающейся экспрессивной жестикуляцией, сложив руку рупором, их декламирует.