Трое

Илья не любил его и раньше, но теперь это чувство возросло у мальчика. Он знал, что Петруха не любит деда Еремея, и слышал, как буфетчик однажды учил дядю Терентия:

– Ты, Терёха, надзирай за ним! Он – скаред!.. У него в подушке-то, поди, накоплено немало. Не зевай! Ему, старому кроту, веку немного осталось; ты с ним в дружбе, а у него – ни души родной!.. Сообрази, красавец!..

Вечера дедушка Еремей по-прежнему проводил в трактире около Терентия, разговаривая с горбуном о боге и делах человеческих.

Горбун, живя в городе, стал ещё уродливее. Он как-то отсырел в своей работе; глаза у него стали тусклые, пугливые, тело точно растаяло в трактирной жаре. Грязная рубашка постоянно всползала на горб, обнажая поясницу. Разговаривая с кем-нибудь, Терентий всё время держал руки за спиной и оправлял рубашку быстрым движением рук, – казалось, он прячет что-то в свой горб.

Когда дед Еремей сидел на дворе, Терентий выходил на крыльцо и смотрел на него, прищуривая глаза и прислоняя ладонь ко лбу.

Жёлтая бородёнка на его остром лице вздрагивала, он спрашивал виноватым голосом:

– Дедушка Ерёма! Не надо ли чего?

– Спасибо!.. Не надо… ничего не надо… – отвечал старик.

Горбун медленно повёртывался на тонких ногах и уходил.

– Не оправиться мне, – всё чаще говорил Еремей. – Видно, – время помирать!

И однажды, ложась спать в норе своей, он, после приступа кашля, забормотал:

– Рано, господи! Дела я моего не сделал!.. Деньги-то… сколько годов копил… На церковь.

В деревне своей. Нужны людям божий храмы, убежище нам… Мало накопил я… Господи! Во?рон летает, чует кус!.. Илюша, знай: деньги у меня… Не говори никому! Знай!..

Илья, выслушав бред старика, почувствовал себя носителем важной тайны и понял, кто во?рон.

Через несколько дней, придя из школы и раздеваясь в своём углу, Илья услыхал, что Еремей всхлипывает и хрипит, точно его душат:

– Кш… кшш… про-очь!..

Мальчик боязливо толкнулся в дверь к деду, – она была заперта.

За нею раздавался торопливый шёпот:

– Кшш!.. Господи… помилуй… помилуй…

Илья прислонил лицо к щели в переборке, замер, присмотрелся и увидал, что старик лежит на своей постели вверх грудью, размахивая руками.

– Дедушка! – тоскливо окрикнул мальчик.

Старик вздрогнул, приподнял голову и громко забормотал:

– Петруха, – гляди, – бо-ог! Это ему! Это – на храм… Кш… Во?рон ты… Господи… тво-оё!..