Увези меня на лимузине!

И пытался достучаться, докричаться из своего кокона. Но у него ничего не получалось…

От отчаяния не хотелось жить. Единственный человек, который был ему нужен сейчас, необходим как воздух, не желал ничего знать о Майорове. Анна не появилась в больнице ни разу. И удивляться было нечему. И обижаться было не на что. За что боролся, на то и напоролся.

Он ждал, царапая от нетерпения стенки своей одиночки, когда же навещавшие его поначалу друзья хоть что-нибудь скажут о зайцерыбе, хоть намекнут, что ли. Но рядом всегда торчала ненавистная Ирина, а в ее присутствии говорить об Анне никто не собирался.

Потом друзья перестали приходить вообще, и возле Алексея осталась только Ирина.

И желание уйти из жизни, сдохнуть наконец, стало просто невыносимым. Потому что невыносимой была сама жизнь. Вернее, не жизнь, а существование, растительное существование.

Но даже покончить с собой Майоров не мог. Как?! Как можно это сделать, когда тело живет своей собственной жизнью, исправно функционируя.

И заставить его, к примеру, отказаться есть невозможно по двум причинам: во-первых, само тело ни за что не подчинится приказу на уничтожение, а во-вторых, его в любом случае кормили бы насильно, через шланг.

Другие способы уйти из жизни тем более не были подвластны. И запертая в одиночке кокона душа, поначалу метавшаяся и бившаяся о стены до крови, теперь апатично лежала на полу, свернувшись в клубочек. Выхода не было. Ты заслужил это, предав свою любовь, предав самое себя. Так тебе и надо.

А тело тем временем оживало все больше и больше. Оно уже в состоянии было не только сидеть, но и ходить. Пусть медленно, неуверенно, но совершенно самостоятельно. А еще оно с удовольствием, пусть и несколько неопрятно, ело. Вернее, жрало, понемногу жирея. Сохранило основные навыки гигиены, но душ принимать тело не очень любило, хотя раньше эта процедура была ежедневной.

Ирину же вполне устраивало нынешнее положение вещей. Алексей сам ел, сам себя обслуживал, передвигался тоже самостоятельно.

А главное – был полностью ей подконтролен. Он послушно, словно робот, выполнял все распоряжения своей жены. Ирина позиционировала себя теперь только так, тем более что Алексей и не думал возражать. А если и думал, то там, в одиночке, откуда голос не долетал. Неподвластное же тело говорить категорически отказывалось. И подчинялось почему-то только приказам Ирины, брошенной собачонкой сидя у двери, когда «жена» куда-нибудь уходила.