Жизнь Матвея Кожемякина

В тот день, когда её рассчитали, Матвей, лёжа на постели, слышал сквозь тонкую переборку, как отец говорил в своей комнате:

– Ну, чего орала да куксилась, дура толстомясая?

– Дорогуша ты моя, сердечная, – слащаво ныла Власьевна.

– Не лезь. Думаешь, не всё равно мне, какая баба? Не о себе у меня забота…

– Да уж я ли Мотеньке не слуга…

– Ему мать надобно…

Мальчик завернулся с головою в одеяло и тихонько заплакал.

Но теперь ему хотелось забыть, как секли ласковую старушку, а разговор отца с Власьевной хорошо и просто объяснял всё неприятное и зазорное:

«Это он – для меня…»

Отец выглянул в окно, крикнув:

– Моть, иди чай пить!

Пили чай, водку и разноцветные наливки, ели куличи, пасху, яйца.

К вечеру явилась гитара, весёлый лекарь разымчиво играл трепака, Власьевна плясала так, что стулья подпрыгивали, а отец, широко размахивая здоровой рукой, свистел и кричал:

– Делай, ведьма! Моть – поди сюда! Любишь, стало быть? Эх, мотыль мой милый, монашкин сынок! Не скучай!

Он дал сыну стаканчик густой и сладкой наливки и, притопывая тяжёлыми ногами, качая рыжей, огненной головой, пел в лицо ему удивительно тонким и смешным голосом:

Вот во поле, на лужку

Стоит бражка в туеску,

Она пьяная – хмельна,

Крепче всякого вина…

Матвею почему-то было жалко отца; ему казалось, что вот он сейчас оборвёт песню и заплачет.

– Марков – подкладывай огня! Ох, ты! Крутись! – командовал отец.

Коротенький лекарь совсем сложился в шар, прижал гитару к животу, наклонил над нею лысую голову, осыпанную каплями пота; его пальцы с весёлою яростью щипали струны, бегали по грифу, и мягким тенорком он убедительно выговаривал:

И поп – помрёт,

И солдат – помрёт,

Только тот не помрёт,

Кого смерть не возьмёт!

– И-их! – визжала Власьевна, отчаянно заламывая руки над головой.

– Марков! – вопил отец. – Гляди, а? Это ли не зверь, а?

– Холмы-горы! – отзывался лекарь, брызгая весёлым звоном струн, а Матвей смотрел на него и не мог понять – где у лекаря коленки.

Вдруг явился высокий, суровый Пушкарь, грозно нахмурил тёмное бритое лицо и спросил хриплым голосом:

– За что Муругого убили, беси?

Отец поднял завязанную руку, махая ею.

– Видал? Сустав с мизинца – напрочь! Марков ножницами отстриг. Садись, служба!

– Ещё башку тебе отстригут, погоди! – предупредил солдат, усмехаясь и взяв Матвея за руку.