Жизнь Матвея Кожемякина

Когда ушёл отец, сыну стало легче, яснее; он наклонился к Палате, погладил её голову.

– Брось, не тронь! – пугливо отшатнувшись, прошептала она.

Но он опустился на пол рядом с нею, и оба окостенели в ожидании.

Всё, что произошло до этой минуты, было не так страшно, как ожидал Матвей, но он чувствовал, что это ещё более увеличивает тяжесть которой-то из будущих минут.

Дом наполнился нехорошею, сердитой тишиною, в комнату заглядывали душные тени. День был пёстрый, над Ляховским болотом стояла сизая, плотная туча, от неё не торопясь отрывались серые пушистые клочья, крадучись, ползли на город, и тени их ощупывали дом, деревья, ползали по двору, безмолвно лезли в окно, ложились на пол.

Прошло множество тяжких минут до поры, пока за тонкою переборкою чётко посыпалась речь солдата, – он говорил, должно быть, нарочно громко и так, словно сам видел, как Матвей бросился на Савку.

– Больно ушиб? – глухо спросил отец.

– Жалуется Матвей на живот, – живот, говорит, болит…

Палага радостно шептала:

– Ой, миленький, это он – чтобы не трогал тебя батя-то!

– Ну, лежит он, – барабанил Пушкарь, – а она день и мочь около него. Парень хоть и прихворнул, а здоровье у него отцово. Да и повадки, видно, тоже твои. Сказано: хозяйский сын, не поспоришь с ним…

– Ты мне её не оправдывай, потатчик! – рявкнул отец. – Она кто ему? Забыл?

– Вона! – воскликнул солдат.

– Ну, пошёл, иди! Пошли её сюда, а Мо… сын вышел бы в сад, – ворчал отец.

– Ты вот что… нам дворника надо…

– После!

– А ты слушай: есть у меня верстах в сорока татарин на примете…

– После, говорю!

– Вот ты меня и пошли за ним, а Матвея со мной дай…

– Молись за него, Мотя! – серьёзно сказала Палага и, подняв глаза вверх, беззвучно зашевелила губами.

Матвей чутко слушал.

– Ладно, – сказал отец.

– Я не поеду, не хочу! – шепнул Матвей.

– Родимый!

– Завтра и поеду! – предложил солдат.

– Сегодня бы! – сказал отец.

– Нельзя, не справлюсь!

– Пушкарь!

– Ай?

– Плохо дело-то!

– Чем?

– Зазвонят в городе…

Матвей невольно сказал:

– Боится людей-то!

– А как же их не бояться? – ответила женщина, вздохнув.

– Вона! – вскричал Пушкарь.