Бедный паж

Сейчас он все раздумывал в нерешительности, и розовая краска заливала его щеки.

– Ну, Володька же! – властно долетело до него из-за низких кустов шиповника, кое-где уже распускавшего золотисто-желтые и нежно-розовые цветы.

Володя тронул поводья, повертывая иноходца на извилистую тропку, поднимавшуюся к полуразрушенной усадьбе, мимо плетневых овчарен с снятыми крышами, мимо подпертых слегами амбарчиков, кривобоких, готовых развалиться.

«У-у, как бедно они живут, – думал Володя.

 – С каждым годом все хуже»…

Старая седомордая собака хрипло тявкнула на него с завалинки. Зевласто закричал петух. Свинья шла из сада через поваленный плетень.

«А конюшни и каретный сарай Протурьев на слом продал», – подумал Володя и привязал иноходца к ветле.

Балкон был так дряхл, что по нем было страшно ступать, и Володя нерешительно придерживался за перила, взбираясь по кривым ступеням. Зоя Ипатьевна, смеясь прекрасными серыми глазами, говорила ему сверху:

– Я имела дерзость тешить себя нарядной мечтою, что вы влюблены в меня.

Да, да, вы, вы, Гофманка! А вы, кажется, охотно готовы променять меня на каких-то скверных полольщиц!

Володя вспыхнул. Даже его брови стали розовыми. Боком и неловко он протянул руку молодой женщине.

– Ну, не краснейте же так ужасно, Гофманские капли, – закричала на него Зоя Ипатьевна, – право же, я не собираюсь целовать вас насильно.

Стуча высокими полевыми сапогами, на балкон поднялся из сада муж Зои Ипатьевны, Протурьев, высокий и грузный, но, несмотря на свою грузность, порывистый в движениях.

Его мягкая рубаха с огромным отложным воротником а la Шекспир была завязана артистическим бантом, а лицо выбрито как у актера.

– Он все так же, как и прежде, краснеет? – спросил он жену, кивая на Володю.

– Все так же, – воскликнула та, сверкнув великолепными зубами.

Протурьев улыбнулся бритыми губами, поздоровался с Володей и запел на мотив из «Кармен», дирижируя хлыстом:

«Тор-реадор, дор, дор, дор.

Ешь помидор, ешь помидор!»

– А вы за полольщицами ехали? В Сильвачево? – спросил он затем, бросив пение.

– Я собственно… – замялся Володя.

– Проса плохи? Везде они, батенька, плохи, – сказал Протурьев. И опять зазевал звонким баритоном, махая в такт хлыстом:

– Ешь помидор, ешь помидор!

– Не гуди, Котик, – крикнула ему Зоя Ипатьевна.