Люди сороковых годов

Все бросились к окну и увидели, что на крыльце флигеля, с удивленным лицом, стояла жена Симонова, а посреди двора Ванька что-то такое кричал и барахтался с будочником. Несмотря на двойные рамы, можно было расслышать их крики.

– А про што? – кричал Ванька.

– А про то! – отвечал будочник.

– Не пойду!

– Нет, пойдешь… – И полицейский сцапал Ваньку за шивороток.

– Не пойду! – кричал тот, упираясь.

– Что у них, у дьяволов? – произнес Симонов с озабоченным лицом и бросился во двор в помощь товарищу; но полицейский тащил уже Ваньку окончательно.

– Про што ты его? – закричал ему Симонов.

– А про то, – отвечал и ему будочник.

– Украл, что ли, он что? – спросил Симонов.

– Украл, – отвечал полицейский и утащил Ваньку совершенно из глаз.

Симонов, с тем же озабоченным лицом, возвратился в комнаты.

– Что такое? – спросил его Павел встревоженным голосом.

– В часть за что-то Ивана взяли.

– Как – в часть! Кто смел? Я сам сейчас схожу туда и задам этому частному! – расхорохорился Павел.

– Что вам туда ходить! Я сейчас сбегаю и проведаю. Говорят, украл что-то такое, – отозвался Симонов и действительно ушел.

– Неужели ваш отец не мог оставить человека почестнее? – проговорил своим ровным голосом Плавин, принявшийся покойно рисовать.

– О, отец! Разве он думает что обо мне; ему бы только как подешевле было! – воскликнул Павел, под влиянием досады и беспокойства.

На дворе, впрочем, невдолге показался Симонов; на лице у него написан был смех, и за ним шел какой-то болезненной походкой Ванька, с всклоченной головой и с заплаканной рожею.

Симонов прошел опять к барчикам; а Ванька отправился в свою темную конуру в каменном коридоре и лег там.

– Что такое случилось? – спросил Павел все еще озабоченным тоном.

– Да так, дурак, сам виноват, – отвечал Симонов, усмехаясь: – нахвастал будочнику, что он сапожник, а тот сказал частному; частный отдал сапоги ему починить…

– Какой же он сапожник! – воскликнул Павел.

– Да вот поди ты, врет иной раз, бога не помня; сапоги-то вместо починки истыкал да исподрезал; тот и потянул его к себе; а там испужался, повалился в ноги частному: «Высеките, говорит, меня!» Тот и велел его высечь.

Я пришел – дуют его, кричит благим матом. Я едва упросил десятских, чтобы бросили.

– И хорошо сделали, что высекли, – произнес Плавин опять своим холодным голосом.

– И я тоже рад, – подхватил Павел; по вряд ли был этому рад, потому что сейчас же пошел посмотреть, что такое с Ванькой.