Люди сороковых годов

Бедный Еспер Иваныч и того уж не мог сообразить; приезжай к нему Мари, когда он еще был здоров, он поместил бы ее как птичку райскую, а теперь Анна Гавриловна, когда уже сама сделает что-нибудь, тогда привезет его в креслах показать ему.

– Да, хорошо, хорошо! – скажет он только.

Мари очень любила вышивать шерстями по канве. Павел не мог довольно налюбоваться на нее, когда она сидела у окна, с наклоненною головой, перед пяльцами. Белокурые волосы ее при этом отливали приятным матовым светом, белые руки ходили по канве, а на переплете пялец выставлялся носок ее щеголеватого башмака.

Мари была далеко не красавица, но необыкновенно миловидна: ум и нравственная прелесть Еспера Иваныча ясно проглядывали в выражении ее молодого лица, одушевленного еще сверх того и образованием, которое, чтобы угодить своему другу, так старалась ей дать княгиня; m-me Фатеева, сидевшая, по обыкновению, тут же, глубоко-глубоко спрятавшись в кресло, часто и подолгу смотрела на Павла, как он вертелся и финтил перед совершенно спокойно державшею себя Мари.

Однажды он, в волнении чувств, сел за фортепьяно и взял несколько аккордов.

– Ты играешь? – спросила его Мари, уставив на него с некоторым удивлением свои голубые глаза.

– Играю, – отвечал Павел и начал наигрывать знакомые ему пьесы с чувством, какое только было у него в душе.

Мари слушала.

– Ты очень мило играешь, – сказала она, подходя и опираясь у него за стулом.

Павел обернулся к ней; лица их встретились так близко, что Павел даже почувствовал ее дыхание.

– Но ты совсем музыки не знаешь: играешь совершенно без всяких правил, – проговорила Мари.

– Зачем тут правила!.. – воскликнул Павел.

– Затем, что у тебя выходит совсем не то, что следует по нотам.

Павел сделал не совсем довольную мину.

– Ну, так учите меня! – сказал он.

– А ты будешь ли слушаться? – спросила Мари с улыбкою.

– Вас-то?.. Господи, я скорей бога не послушаюсь, чем вас! – проговорил Павел.

Мари при этом немного покраснела.

– Ну, вот давай, я тебя стану учить; будем играть в четыре руки! – сказала она и, вместе с тем, близко-близко села около Павла.

Он готов был бы в эти минуты всю остальную жизнь отдать, чтобы только иметь право обнять и расцеловать ее.

– Ну, начинай! – продолжала Мари.

Павел начал, но от волнения, а также и от неуменья, безбожно ошибался.

– Это нельзя! – сказала Мари, останавливая свою игру.