Несколько лет в деревне

Все три дня, с наступлением вечера, деревенская улица наполнялась народом. Из окон моего кабинета слышен был отдалённый крик и гул здоровых голосов, говоривших все враз.

Накануне назначенного срока, когда собравшаяся, было, на улице толпа уже разбрелась, я сидел у окна кабинета и пытливо всматривался в темнеющую даль деревни. Там и сям зажигались огоньки в избах. «На чём-то порешили?» – думалось мне, и сердце невольно сжималось тоской. Я чувствовал, что из своих условий, взвешенных и обдуманных, я ничего не уступлю, даже если бы пришлось прибегнуть к выселению всей деревни.

Я утешал себя, что раз они не пойдут на мои условия, то рано или поздно необходимость всё равно вынудит их искать других мест. Но, рядом с этим утешением, подымался невольный вопрос: имею ли я право ставить их в такое безвыходное положение, как выселение, разрыв со всем прошлым? Я должен признаться, что чувствовал себя очень и очень нехорошо, тем более, что и жена была против крутых мер.

Пришли приказчики: Иван Васильевич и Сидор Фомич.

– Садитесь, господа, – проговорил я, с неохотой отрываясь от своих дум.[4 - Мы начали обсуждать, как распределить работы завтрашнего дня.]

– Чичков пришёл, – доложила горничная.

– Зовите.

Вошёл Чичков, огляделся и испуганно остановился.

– Чего тебе?

– Старики, сударь, прислали, – проговорил он, слегка пятясь к двери, по мере моего приближения. Он, очевидно, боялся, чтобы я, как бывало покойный Юматов, как-нибудь не съездил ему в зубы.

– Да ты чего пятишься? – насмешливо спросил я.

Чичков покраснел, тряхнул волосами и, задетый, ответил:

– Я ничего-с.

– А ничего, так и стой, как все люди стоят. Зачем тебя прислали?

– Прислали сказать, что не согласны.

– Почему же не согласны? – угрюмо спросил я.

– Не согласны, и баста!

– Значит, за меня уступают землю?

– Нет, как можно! – испугался Чичков. – Без земли что за мужик! Только на ваших условиях не желают.

– Почему же не желают?

– Да Господь их знает. Стоят на своём: не желаем, и баста! Ведь, сударь, вы нашего народа не знаете, – одна отчаянность и больше ничего.

За всю вашу добродетель они вас же продадут. Помилуйте-с! я с ними родился и всех их знаю. Самый пустой народ. Ничего вы им не поможете, – всё в кабак снесут и вас же попрекнут.

Я задумался, а Чичков вкрадчивым голосом продолжал:

– Право, сударь, оставьте всё по-старому, как было при Николае Васильевиче. Забот никаких, денежки одним днём снесут.