В своем краю

– Василиск, – говорит доктор, – это точно, это – ящерица… только, что она взглядом одним поражает и убивает, так это неправда… Это древние греки, кажется, верили…

– Василиск – значит царь по-гречески, – перебивает Баумгартен, – это название дано животному оттого, что у него на голове есть небольшой венец: кажется, так, docteur?

– Да, нарост, – сухо и глядя в сторону отвечает docteur.

– Греки эти были такие изящные! – вздохнув вдруг и кусая ногти, замечает Маша.

И потом тихо, все молчит: люди, озеро и роща! Вдали, вблизи, зелень и пестрые ковры, ржание лошадей и огонь костра…

– А ведь ты в самом деле на того целовальника похож, Лихачев, – начинает теперь уже Милькеев…

Лихачев улыбается и хочет отвечать.

– Только он поделикатнее, поизящнее будет немного.

– Гиппопотам ты этакий!

– Что такое гиппопотам? – спрашивают дети.

– Все равно, что бегемот: большая свинья, которая в Египте, кажется, живет.

– Болван! – отвечает Милькеев.

И все опять хохочут. Дети спорят между собою: как лучше назвать Ваську, бегемотом или василиском.

– Он – Вася, значит, василиск и будет, – решает их спор предводитель.

– Василиск! василиск! Вася, ты – василиск. За обедом опять спор, даже ссора.

– Французская нация любит равенство! – говорит гордо Баумгартен, – за равенство она с радостью отдает жизнь…

– И свободу! – прибавляет предводитель, – а равенство целью никогда не должно быть.

(Руднев, поклонник Руссо, напрягает слух.) – Как так? – с удивлением спрашивает Катерина Николаевна, – равенства не надо… И это вы говорите?

– Я-с.

Равенства должно быть настолько, чтобы оно не стесняло свободы и вольной борьбы.

– Я думаю, главное, чтоб не было насилия?.. – возразила Катерина Николаевна, – это – главное… Или нет…

– Все условно-с.

– А как же оправдать насилие?..

– Все условно-с. Пожалуй, и не оправдывайте.

– Нет, надо оправдать.

– Оправдайте прекрасным, – говорил Милькеев, – одно оно – верная мерка на все… Потому, что оно само себе цель… Всякая борьба являет опасности, трудности и боль, и тем-то человек и выше других зверей, что он находит удовольствие в борьбе и трудностях… Поход Ксенофонта сам по себе прекрасен, хоть никакой цели не достиг!

У Милькеева заблистали глаза и загорелись щоки; не видел еще Руднев его с таким лицом.

Предводитель хотел что-то сказать, но Милькеев уже был в волнении и, откидывая назад свои кудри, продолжал, все больше и больше разгорячаясь: – Что бояться борьбы и зла?..