Аракчеев

– Это одна француженка, старушка, перед памятью которой она до сих пор благоговеет, она уже умерла.

– Царство небесное этой француженке, она, видимо, не была атеисткой.

– Какой, фанатичная католичка!

– Нехорошо, если она повлияла на нее и с этой стороны, вера главным образом должна быть бесстрастна, религиозные страсти погубили немало не только единичных личностей, но и народов.

– Нет, я не думаю, мы с ней поднимали этот вопрос и она, как я успел убедиться, далека от религиозной нетерпимости.

– Дай Бог. Насилие над совестью ближнего по моему мнению позорнейшее из преступлений! Что же касается до того, что она не имеет понятия о земной любви, то в этом ты ошибаешься и доказательство тому лежит в моем кармане.

Николай Павлович даже остановился.

Они проходили в это время Исаакиевский мост.

– Что такое ты сказал? Я отказываюсь понимать…

– Да ты не сердись, просто барышня растерялась, я подошел к ней прощаться раньше тебя, она мне поневоле должна была подать руку и в моей руке очутилась приготовленная для тебя записка…

– Записка? Ты лжешь…

– Ну, вот видишь, не знай я тебя и не люби, я бы тебя за эти слова мог поставить к барьеру, тем более, что это у нас теперь в такой моде, но так уж и быть, живи и слушай… – засмеялся Кудрин.

Николай Павлович опомнился, услыхав добродушный тон своего приятеля: он понял, что последний сказал правду.

– Прости, ты меня совершенно ошеломил…

– То-то прости, а ошеломляться тебе совершенно не из чего. Барышня – молодец, заметила, что ты с нее влюбленных глаз не сводишь, а молчишь, как пень, дай, думаю, сама этого робкого воина поймаю… Но и в этом покушении на твою свободу, в этой передаче записки было столько прелести; если бы ты видел, как она растерялась, вспыхнула, сробела и каким умоляющим взглядом подарила меня, не успев и не сумев незаметно вынуть из руки приготовленную для тебя записку, сейчас видно, что это был ее первый дебют.

– Где же она… эта записка?.. Может, она и не ко мне? – пробормотал Зарудин, нетерпеливо перебивая приятеля.

– Послушай, Николай, это еще что, ведь так мы с тобой, пожалуй, и всерьез поссоримся.