Удольфские тайны

Глубокий покой ночи, дивное благоухание, разлитое в воздухе, величие далеких горизонтов и ясный синий свод над головою умиротворили и возвысили ее душу, делая ее нечувствительной к ничтожному, низменному миру до такой степени, что теперь она не могла понять, как эти житейские мелочи могли хоть на минуту взволновать ее. Эмилия позабыла о госпоже Шерон и обо всех ее вздорных придирках, помыслы ее вознеслись к созерцанию бесчисленных миров, рассеянных в глубине эфира, – причем тысячи их невидимы человеческому глазу и недоступны человеческому воображению.

В то время как мысли ее витали в бесконечном пространстве и возносились к Предвечному Началу Бытия, управляющему вселенной, мысль об отце ни на минуту не покидала ее, но то была мысль отрадная, так как она со своей глубокой, чистой верой знала, что душа его в руках Божиих. Эмилия продолжала идти по роще к террасе, но часто останавливалась на пути, когда что-нибудь напоминало ей о предстоящем изгнании.

Луна уже стояла высоко над лесом, задевая верхушки деревьев желтым светом и пронизывая чащу длинными косыми лучами.

Внизу, над быстрой Гаронной, трепетное лунное сияние затуманивалось легкой мглой. Эмилия долго наблюдала светлое отражение, прислушивалась к мягкому ропоту струй и к слабому шелесту бриза в верхушках пальм.

«Как прекрасен воздух в роще! – думала она. – Какая прелестная картина! Часто буду я вспоминать и сожалеть о них, когда буду далеко! Увы, много воды утечет, прежде чем я вернусь сюда. О, мирные, отрадные тени, призраки моего счастливого детства и родительской нежности, навеки утраченной! Зачем мне суждено покинуть вас? В этих местах, полных вами, я могла бы найти тишину и отдохновение.

Сладостные дни моего детства! Я должна проститься с последними воспоминаниями о вас!»

Осушив слезы и взглянув на небо, она снова погрузилась в прежнее созерцание, и опять такое же небесное спокойствие овладело ее сердцем, внушило ей надежду, веру и покорность воле Господа, чьи творения наполняли ее душу восторгом.

Эмилия долго смотрела на любимый платан, потом в последний раз села на скамью под его тенью, где, бывало, часто сиживала с отцом и матерью и где лишь за несколько часов перед тем беседовала с Валанкуром.

При воспоминании о нем в ее сердце поднялось чувство нежности и тоски по нему.

Вспомнилось его признание, что он часто бродил вокруг ее жилища по ночам и даже заходил иногда за ограду сада. Ей тотчас пришло в голову, что и в данную минуту он где-нибудь в парке.