Пять сигарет Машимона

Иначе гореть всем вам и вашим детям, и внукам в гиене огненной! О, Дева Мария, что они надумали! Вы глупцы, не знаете, что есть Святая Инквизиция, она-то защитит нашу веру от таких как вы! – визжал аббат, и его лицо при этом стало красным, как закат над джунглями.

Зашептали, загудели индейцы. Визг человечка в черной ткани им не понравился. Кто-то покрепче перехватил копье, и этот угрожающий жест не прошел мимо взгляда священника.

– Мы не будем его сжигать, – тихо и четко произнёс служка, – он сперва умрет, как предатель Иуда.

Потом твой Новый и Великий Бог даст ему новую жизнь. Ведь ты сам нам говорил, что он всех простит, и всем даст еще жизни. Разве Машимон не заслуживает второй жизни? Он же тоже великий! – уже перешел на тон выше служка. Индейцы слушали его молча, не понимая ни слова.

– Твой Бог даст нашему новую жизнь и наречёт его своим Отцом! – закончил пламенную речь служка.

У аббата нестерпимо начала болеть голова и к тому моменту, когда тихий индеец закрутил эту хитрую историю с перевоплощением деревянного идола, головная боль разорвалась на тысячу мелких иголок, которые тут же воткнулись в его мозг.

– Чей отец? Бога нашего Иисуса, великомученика? – хрипел от боли аббат. – Вы там чего опять пили? Пошли вон отсюда, нелюди! С вами завтра по-другому поговорю! – выпалил и бессильно упал в глубокое резное кресло из чёрного дуба.

Индейцы стали громко переговариваться и даже покрикивать, и кивать в его сторону.

Гнев заполнил небольшой притвор, и скоро должен был прорваться наружу.

– Господин наш, послушай! – продолжил служка, которого тоже напугал грозный настрой его братьев. – Машимон и есть наш Бог, как отец твоего Бога. Будет он Иосифом-плотником. Если ты заберёшь у нас Иосифа, мы уйдём. И войны твои в железных одеждах нам не преграда! И не будет тебе ни сыра, ни маниоки, ни коз.

Голова аббата дернулась в сторону, где стоял парламентер. Он понял, что поднимается бунт.

И дай Всевышний, чтобы сейчас ему не вспороли брюхо. Вполне вероятно, что эти маленькие люди с разрисованной кожей и с дырками в ноздрях просто перебьют всех монахов и продолжат возносить своего Машимона. И закончится его путь на этой земле, а его тело и тела братьев так и останутся гнить без погребения под солнцем чужбины.

У аббата не осталось не сил, ни желания упираться, как и служить здесь, в забытом Богом месте.