Отроческие годы Пушкина

Александр увернулся от протянутых к нему рук, опрокинул при этом стул, на котором сидел, и бросился вон, прижимая к глазам платок.

– Да он, сумасшедший, в самом деле удерет! – не на шутку всполошился дядя. – Бегите за ним, господа, верните его…

Пущин пустился в погоню и, нагнав беглеца у выхода из сада, остановил его.

– Куда же ты, Пушкин?

– Пусти! – со слезами в голосе проговорил тот, пряча платок и отталкивая Пущина.

– Если домой, то ведь ты и дороги-то не знаешь, – продолжал убеждать Пущин.

 – Заблудишься ночью. Бог знает, куда попадешь, а в лодке преспокойно доехал бы опять в компании.

– Ну да! Хороша компания дяди! Ты видел… Он воображает, что я все еще малютка…

– Да пойми же, что он смотрит на тебя как на своего сына, что он только пошутил!

– Шутка шутке рознь, и всякому терпению есть конец. Последняя его шутка была последнею каплей… но она переполнила чашу…

– Последнею каплей, мне кажется, был именно тот лишний глоток шампанского, от которого он раньше предостерегал тебя, – возразил шутливо Пущин.

 – А уйдешь теперь, так ведь он, пожалуй, подумает, что ты не хочешь расплатиться, как обещал.

– Так вот – на, возьми мой кошелек…

– Нет, брат, не возьму; я в ваши семейные счеты не мешаюсь.

В это время к двум приятелям подошел Малиновский.

– Где же вы запропастились, господа? Мы собираемся играть в кегли.

– Я не играю! – отказался Пушкин.

– Ну, так посмотри хоть: глядя, может, не удержишься, сам станешь играть.

– Да что с ним долго растабаривать, – решил Пущин, – нейдет доброй волей, так поведем силой! Ты, Малиновский, бери-ка его оттуда, а я – отсюда.

И, подхваченный под руки с обеих сторон, Пушкин, почти уже не сопротивляясь, даже смеясь сквозь невысохшие еще слезы, направился со своими провожатыми к кегельбану.

Глава V

Молодое вино бурлит

Я еду, еду, не свищу,

А как наеду, не спущу!

    «Руслан и Людмила»

Наступил если не полный мир, то продолжительное перемирие.

Четверо товарищей Пушкина, сбросив сюртуки и засучив рукава, с юношеским азартом предались треволнениям кегельной игры. Василий Львович не играл; вооружившись бокалом, он уселся на барьере кегельбана и, болтая по воздуху своими короткими ножками, делал игрокам дельные замечания, а в случае пререканий между ними – служил посредником-экспертом.