Вечера княжны Джавахи. Сказания старой Барбалэ

Впился им прямо в усыпанную дорогими каменьями рукоятку кинжалика Нины.

– Стой! – крикнул по-лезгински. – Стой, отдавай коня и платье, или смерть!

А сам выхватывает аркан и из-за пояса кривой кинжал.

Сердце сжалось в груди Нины.

Не за себя… Нет…

– Если умру, что будет с отцом? – вот мысль, пронзившая жалом чернокудрую головку. И, не медля ни секунды, Нина привстала в стременах.

– Айда! Айда, Шалый!

Взвился конь, прыгнул, метнулся через бездну.

Прыжок, скачок – поминай, как звали. Грянул выстрел позади.

– Домой! Домой скорее! Выноси, Шалый!

Бег бешеный. Скачка удалая. Сама царица амазонок так не мчалась никогда, никогда.

Через полчаса Нина дома. У ворот собрались с бледными лицами Барбалэ, Абрек, Михако.

– Княжна-ласточка, вернулась, храни тебя Бог!

Слезы, стоны старой Барбалэ, причитания…

– Вай! Вай!..[19 - Вай, вай – чисто грузинский возглас горя, испуга.] – шепчет старушка, – что было бы, если…

Княжну снимают с седла, ведут домой, сажают в кунацкой на тахту, кормят шербетом, засахаренными пряниками, миндалем, кишмишем.

– Звездочка неба Горийского, вернулась княжна!..

– И чего боялись? – хохочет Нина. – Что я, девчонка, что-ли?.. Джигит я. Дочь матери-джигитки, отца-джигита. Что сделается мне, мальчишке?

В глазах Абрека и Михако молнии восторга, в заплаканных взорах Барбалэ умиление и любовь, но когда Нина стала рассказывать о встрече с лезгином в горах, с Барбалэ чуть не сделались судороги от ужаса.

– Храни тебя Бог Грузии и всего мира! Святая Тамара и Нина спаси тебя! – в слезах лепечет старуха.

– Старый Гуд! – так и вскинулась на тахте Нина. – Старый Гуд?.. Расскажи мне о старом Гуде, добрая Барбалэ!

– Не хорошая это сказка, джан, дурная. Осетины сложили ее в злой час. Не люблю осетин, – замотала головой старуха.

– А ты расскажи, душа души моей. И про Бессо – безумца сложили осетины, а ты же сказывала.

– Не люблю осетин…

– Люби Нину свою, джан, Нину, нянечка Барбалэ, и любя, расскажи ей про Гуда, старушка моя!..

Сама ластится, птичкой порхает, змейкой вьется, а в глазах, как звезды на темном ночном небе, уж загораются огоньки, – такие, как и у князя Георгия Джаваха, когда он нетерпелив и недоволен, такие, как и у кроткой покойной матери Нины бывали в минуты проявления её лезгинской воли.

Хорошеет на диво в такие минуты княжна. Звезды-очи горят и светят.