Сквозь боль и мрак

Как она там одна? Что ж за отец он такой! Убежал, только пятки засверкали! Он достал из кармана телефон – связи не было.

– Вон, видишь там халупы? Сельцо ваше! – Слава неопределённым жестом махнул влево.

Владимир Николаевич приник к окну.

– Нормальные дома, – сказал он. – Чистенькие.

– Нормальные – там! – племянник махнул вправо.

Из-за поворота выплыли разновеликие коттеджи с разноцветными крышами.

– Красиво! – с придыханием произнёс Владимир Николаевич. Ему на самом деле понравились эти дома.

– Ворьё! – сказал как отрезал Слава.

 – Разве простой человек такой построит?

Он искренне считал себя простым человеком, несмотря на двухэтажный дом, пару машин, гараж и участок в шестнадцать соток.

– Не обращайте внимания, – успокаивала Залесского дочь Славы Инна. – Это языческое, закреплённое многовековым опытом предков. Нужно непременно ругать жизнь и прибедняться, чтобы бесы не позарились. Удивляюсь только, как меня не назвали Косорылкой или Толстоноской при таком-то мировоззрении.

– Красивые дома, – повторил Владимир Николаевич. Он никогда никому не завидовал и никого не осуждал без причины. С причиной, правда, тоже старался молчать. Всего ведь никогда не узнаешь. Несчастье не выбирает по достатку, и за стенами богатых домов горя не меньше. Хотя, всё-таки, признавал он, богатым быть всё же лучше, чем считать каждую копейку. Но если бы ему дали выбор, кем быть, богатым и несчастны или бедным и счастливым, он бы несомненно выбрал второе. А ещё лучше богатым и счастливым.

На этом его размышления обычно заканчивались, он тряс головой, отгоняя морок, и продолжал жить как живёт, радуясь своей жизни и другой не желая.

Наконец добрались до кладбища, полузаброшенного, заросшего травой да папоротником.

– Вон ваши могилы, – сказал Слава.

Слово «ваши» неприятно резануло, но Владимир Николаевич счёл за лучшее промолчать. Ещё больше поразили густые заросли, поглотившие кресты и памятники.

– Не нужны мёртвым походы на кладбище, – пояснил Слава. – Живым только.

И то не всем. Мне лично не надо. Я и дома помянуть могу.

Владимир Николаевич сунулся было рвать траву, но куда там. Без необходимого инвентаря к ней не подступиться: толстая, непролазная с уходящими вглубь корнями.

– Как же так, мамочка, – старик едва не заплакал. – Папа, Коля…

– Нет там ничего, – Слава отвернулся. – Сгнило, быльём поросло. Назад поехали!

Может, и прав он, думал Владимир Николаевич, быльём поросло. И я сам порос. Нет никого.