Гераклея

Вещей Ткачихе это было необходимо, чтобы более, чем через полвека Гера успешно усыновила Геракла.

– Гера, не зря ведь, конечно, сюда с тобой мы явились. Смотри, дорогая! Какой красивый ребенок-крепыш лежит в крепкой корзинке с детским приданым! Его мать, должно быть, совсем лишилась рассудка, оставив его одного на этом поле пустынном! Сдается мне, что он очень голоден: посмотри, как он рот широко разевает. Отец меня породил несведущей в делах материнства, хоть и вскормила, и воспитала я Эрихтония, но ты в них разбираешься лучше других.

Тебе не хочется грудью его покормить, ведь, знаю я точно, что это женщине очень приятно?

Воскликнула умеющая быть и лукавой богиня мудрости, поднимая маленького Алкида на руки, чтобы передать его Гере. По воле все той же вещей Ткачихи у Геры, уж сотни лет не рожавшей, вдруг нестерпимо набухли обе груди, и из них стало сочиться густое и сладкое, как мед, божественное молоко.

Вещие дщери Ананке так выткали пряжу седую столетий, что через полвека Гера будет, пропуская под пурпурными своими одеждами, усыновлять Геракла, вознесенного на Олимп.

Кроме того, согласно законам природы, кормление грудным молоком царицы Олимпа должно было придать еще больше силы отпрыску Зевса от прекраснолодыжной Алкмены, а, по мнению некоторых – через некоторое время сделать его бессмертным.

Сейчас же, чтобы усыновление прошло вполне успешно, мачеха должна была покормить будущего приемного сына своим грудным молоком.

Гера, как покровительница брака, охраняющая мать во время и после родов, не раздумывая, взяла у Тритониды ребенка и, положив его на свои колени, раздвинула хитона белоснежного складки и обнажила прекрасную грудь. Голодный младенец как будто этого только и ждал, он сразу в розовый впился сосок и принялся неистово сосать.

Гера посмотрела вокруг и ей показалось, что солнце стало, как будто, ярче и веселее светить, и светло рассмеялись душистые травы, и цветы заиграли дивными яркими красками на зеленом лугу, давать начали кусты и деревья плодов без конца, свирепые звери, покинув свои берлоги и норы, вышли на солнце, дружелюбно друг другу махая хвостами.

Царица многоснежных отрогов Олимпа чувствовала острое материнское наслаждение, граничащее с вожделением сладострастным. Она, прикрыв свои прекрасные воловьи глаза и приоткрыв розовые губы, чуть дрожащей рукой нежно прижимала голову ребенка к полушарию правой груди.