Перед половодьем

Василида же приносит из кухни корочку хлеба, стоит в двери и манит:

– Ну, ну! Подь-ка сюды, собачка… Ну же! Эва, неслух какой, прости Господи!

Собака величественно поднимается с пола и, с гордо поднятой головой, идет на зов.

– Все-таки, Виктор, когда ты впустил этого пса?

Святая ложь, приходи на спасение!

– Утречком… Он плакал под окном, а я открыл ему двери… Да, я открыл ему двери… Он бедненький.

– Никогда больше не делай этого, Виктор. Ты можешь простудиться или впустить жулика, который убьет папу с мамой.

– А меня он тоже убьет?

– Тоже.

– Ножиком?

– Кто знает, может быть, ножиком.

– И неправда, ты врешь все: меня он не тронет – я маленький.

Рыжий пес у двери обертывается, ласково смотрит на мальчика и исчезает, вместе с красной нянечкой – Василидой.

Маленький же человек, уже окончательно одетый, подходит к окну. Вереницы белых, безглазых бабочек медленно и лениво совершают свой полет от дымно-серого неба до черной позднеосенней земли. Отныне на полях белая скатерть, отныне – холодная зима.

– Господи! Помилуй папу, маму и всех православных христиан! – молится мальчик, стоя на коленях перед кроткою Богородицей, робко выглядывающей из позолоченного кивота.

– Мамочка! а за собак можно? – вдруг озабоченно спрашивает он.

Отец улыбается, а мать нервничает:

– Ты всегда, Виктор, с шалостями! Я тебя в угол поставлю, подожди.

Но маленький человек упорен, тихо-тихо лепечет он детскими устами:

– Милый Боженька, помилуй и бедного Матроса!

Молитва кончена.

Уходят в столовую пить утренний кофе.

4

Комнаты растянулись в одну линию: чашку кофе до дна, иконке – поклон, и скорее к осмотру их.

Здравствуй, зеркало, висящее в промежутке окон гостиной! Все комнаты, все предметы отразились в тебе убегающей вдаль перспективой.

Угловато-унылые кресла – под орех, сиденья плюшевые…

Мрачный стол покрыт кружевною красною скатертью! Его давят, ему надоели чугунные пепельницы и кожаные альбомы с бронзовыми застежками.

Дряхлый рояль на слабеньких ножках хил и жалок. Старик! Твои клавиши пожелтели, а разбитая грудь дребезжит-кашляет. Круглые часы смотрят на тебя со стены с состраданием.

Лишь блестящие олеографии в позолоченных багетах весело смеются, цепляясь белыми снуркамн за медные гвоздики в коричневых обоях.