Из деревенского дневника

Он стоит на крыльце с каким-то синим ведром и при словах: «каких денег?» делает этим ведром такой жест, что староста отступает несколько шагов назад.

– Каких тебе денег? – повторяет Петр, относя руку с ведром назад и двинувшись вперед на один большой шаг.

– Казенных денег! – тоже орет, отступая однако, староста.

– Чево-о?

– Денег! вот чего! Слышишь, ай нет?

– Ты чего горло-то дерешь?

– Ты деньги-то неси, вот что!

– Горло-то ты чего, говорю, дерешь?

– Я говорю – деньги подавай!

– Как-кие?

– Такие!

– Какие деньги?

– Тьфу ты, острожная твоя душа! – произносит староста и торопливо идет прочь.

Петр некоторое время молча смотрит ему вслед, сверкая глазами, затем с озлоблением выплескивает из ведра синие помои и победителем уходит в свою хибару.

Такого рода неплательщики никоим образом не могут поколебать в обыкновенном слепинском обывателе, обыкновенном сером мужике, полнейшую, безграничнейшую уверенность в том, что нести деньги «надо». Иван Афанасьев, с которым читатель знаком по предшествовавшему отрывку, – образец такой упорной веры в «надо».

Наслушавшись речей старосты, познакомившись, благодаря ему, с настоящим положением слепинских платежных сил, я завел с ним речь по этому предмету при первом же свидании…

– Ну, как подати, Иван Афанасьич?

– Надоть!

Иван Афанасьич вздохнул.

– Чем же вы отдадите?

– Как-нибудь, по силе возможности!

И, помолчав, прибавил:

– Надоть!..

6

Не знаю, в какой отдел моего мужицкого обозрения девать маленький деревенский эпизод, которым ознаменовались первые осенние дни в Слепом-Литвине, или, вернее, первый куль нового хлеба.

Была темная, дождливая осенняя ночь; неумолчно и обильно лил дождь, при порывах ветра начинавший «сечь» в окна и шаркать по крыше… Вся деревня давным-давно спала мертвым сном; был уж второй час ночи, пора самая глухая, непробудная: ни одного живого человека не встретишь на ста верстах кругом. В такую-то пору сидел я за книгой. Какой-то стон и оханье под окном остановили меня.

«О-о-о-о!..», «О-о-о-о!..» – слышалось мне, когда я прислонился к стеклу окна…

– Мих-хайла-а! – изо всей мочи, напрягая последние истомленные силы, прокричал стонущий человек и опять устало заохал.

– Кто тут? – приотворив окно, спросил я.

– Ох, родимый, мальчишку ищу… с отцом поехал – ни отца, ни мальчишки… И что сталось!.. о-ох-ох-ох!

Это была женщина.

– Куда ездил-то он?

– На мельницу, родной, – молол.