Из деревенского дневника

– Что у ней, язык, что ль, отнялся?

– Она от Марьи ребенка приняла… Третий месяц держит задаром, просит билет на осень…

– Как она смела взять без позволения?

– Там прописано в билете…

– В каком билете?

– А в Марьином.

– Что это значит – «в Марьином»? Что такое прописано? Тебе пропишут порку, а ты пойдешь ко мне? Вам будут там прописывать, а я тут с вами толкуй? Нет уж, покорно благодарю!.. Довольно с меня и того…

И так далее, все в том же роде.

Этому человеку необходимо было терзаться самому и терзать других по целым часам, прежде нежели он отливал в пузырьки баб несколько капель ревеню или прежде нежели объявлял какой-нибудь Аксинье, что она не получит за три месяца ни копейки, так как в билете именно это и прописано и ничего другого там нет и не было.

Пробушевав несколько часов, намучившись и намучив других, нажаловавшись на начальство, на свою каторжную жизнь, похвалившись своими благодеяниями, своими хлопотами, врач, наконец, уплелся в соседнюю деревню, оставив баб в недоумении. Точно кто-то взял каждую за шиворот, ни с того ни с другого наорал, растрепал, оглушил и выпихнул невесть куда.

—

По отъезде доктора между бабами произошел (когда они очнулись) разговор, давший мне возможность внести в мой дневник несколько слов, касающихся деревенской педагогии.

Бабы кучей стояли под моим окном и некоторое время были в полном оцепенении.

Наконец Аксинья Маркова очнулась и произнесла:

– Тоже билеты дают… а кто их там разберет, прости господи…

– Ты бы писарю дала прочитать-то?.

.

– Да читали уж… Хоть читай, хоть нет, ишь он… ровно цепная собака!

– То-то читали. Кто читал-то?

– Да Федюшка Корзухин читал…

– Нашла кому!.. Что мальчишка знает?

– Ведь небось учут их. Шут их знает, чему их там учут-то…

– На-ашла!.. Вот тебе и начитал на шею…

– Да что мне? Пойду да швырну его (ребенка) Марье, пущай берет назад, а мне отдаст за три месяца… Шут с ей!

– И то-о!.. Бог с ним совсем… Что она? Нешто так делают? Кабы свой бы…

Долго бабы тараторили о своих бедах, наконец ушли.

Меня заинтересовал Федюшка Корзухин, которого я знал. Это – мальчик лет тринадцати, и, как мне казалось, умный, грамотный. Отец его хвалился даже, что «хоть сам от безграмотства пропадаю, ну только уж сынишку произведу…» И вот такой-то Федюшка поверг бабу в большое горе именно своей безграмотностью.

При первой встрече я спросил его:

– Это ты, что ль, Аксинье билет-то Марьин читал?

– Мы.