Перстень Рыболова

III

«…и настоящим подтверждаю, что предъявитель сего является моим первым доверенным лицом.

Мудрецов Храмовой гряды прошу принять его слова, как приняли бы слова Алариха I Ланелита, короля Лафийского архипелага».

Старый Лум перечитал, кивнул и свернул грамоту.

– Узнаю почерк Алариха, хотя давненько не приходило от него писем. Приветствую посланника короля в Пристанище на краю морей. Благополучно ли прошло путешествие… – наставник встретил взгляд зеленых глаз, тяжелый и пристальный, от которого слова почтения растерялись сами собой.

 – Вижу, что благополучно. Как здоровье короля?

Они встретились у Кедрового ручья. В быстром потоке ломался и дробился мост, соединявший пологие берега, осыпанные прошлогодней листвой. За мостом, в лиственницах, белела часовня. В хвойной зелени мерцали огоньки и плыл в прохладном воздухе запах горячего воска.

Никто не видел, как гость сошел с корабля и как явился в Обитель всех ветров. Никто его не заметил – ни в рыбачьем поселке, ни на Глухариной тропе.

Хотя не заметить было трудно.

Нений. Нений по прозвищу Любомудр. Имя это звенело по всему Светломорью еще в те времена, когда Лум только учился врачевать и читать по звездам. Но последние лет десять о нем не было ни слуху, ни духу… Кто ко двору поближе, говорили, что мудрец винил себя в гибели Серена – мол, не уберег от беды – и отправился в добровольное изгнание. Доживал свой век где-то на севере Лафии и никаких советов больше не давал – ни простым смертным, ни королям.

Королям особенно.

И вот приехал на Храмовую гряду. Стало быть, дело непростое. Серьезное дело.

Никогда раньше Лум не видел Нения, хотя живо себе его представлял. Теперь Любомудру лет этак за девяносто. Праведник от великих своих дарований богатств не искал, и при короле-то жил бедно, а в последнее время, наверное, и вовсе пробавлялся чем бог пошлет. Лум покосился на гостя. Неожиданная вышла встреча…

Поодаль стоял величавый, осанистый старик.

Лицо такое, про какое говорят – со следами красоты. Редкой, причем, красоты. Слишком уж правильной. Возраста непонятного: не молод, понятное дело, но и не дряхлый.

Заходящее солнце искрило в самоцветах на мантии. Белоснежная борода кольцами спускалась до пояса. И что самое непонятное в нем было – так это взгляд. И не спокойный, и не грозный, и не гордый… А так, безо всякого выражения.