Поветрие

– Ну, вот! Как будто и нельзя

Однажды сбросить волчью шкуру?

Не ограничиваясь определенною в игре двойною строчкой, Ластов отвечал четверостишием:

– Да, шкуру, только не натуру:

Как волку вольный лес и кровь,

Так мне поэзия, любовь,

Предмет любви необходимы.

– Ага! Так вы опять палимы

Любовной дурью? В добрый час.

– В тебе же, вижу я, угас

Священный жар огня былого?

Наденька насмешливо взглянула на Ластова и приписала в ответ:

– Какого? Повторите снова.

И кудревато, и темно.

– Да, видно, так и быть должно,

Что нам уж не понять друг друга.

Хотя ты и лишишься друга —

Десяток новых под рукой.

Прощай, мой друг, Господь с тобой.

Девушка со стороны, сверху очков, посмотрела на учителя: не шутит ли он? Но он глядел на нее зорко и строго, почти сурово. Она склонилась на руку и, после небольшого раздумья, взялась опять за перо:

– Зачем же? Разве в мире тесно?

А впереди что – неизвестно.

– Как? Что я слышу? Прежний пыл

В твоей груди заговорил?

Студентка, уже раскаявшаяся в своей опрометчивости, вспыхнула и, не стесняясь ни рифмой, ни размером, черкнула живо, чуть разборчиво:

– Ты думаешь, что возбуждал во мне

Какой-то глупый пыл? Как бы не так!

Ничто, никто на свете

Не в состоянии воспламенить меня,

Всего же менее ты…

Не успела она дописать последнюю строку, как Куницын, сидевший насупротив ее, перегнулся через стол и заглянул в ее писание.

– Эге, – смекнул он, – сердечный дуэт?

Наденька схватила лист в охапку, смяла его в комок и собиралась упрятать в карман.

Ластов вовремя удержал ее руку, в воздухе, разжал ей пальцы и завладел заветным комком.

– Позволь заметить тебе, – обратился к нему Куницын, – что ты в высшей степени невежлив.

– Позволяю, потому что я в самом деле поступил невежливо. Но мне ничего более не оставалось.

– Лев Ильич отдайте! Ну, пожалуйста! – молила Наденька, безуспешно стараясь поймать в вышине руку похитителя.

– Не могу, Надежда Николаевна, мне следует узнать…

– Будьте друг, отдайте! Бога ради!

В голосе девушки прорывались слезы.

Учитель взглянул на нее: очки затемняли ему ее глаза, но молодому человеку показалось, что длинные ресницы ее, неясно просвечивавшие сквозь синь очков, усиленно моргают. Он возвратил ей роковое стихотворение:

– На-те, Бог с вами.

Она мигом развернула лист, разгладила его, изорвала в мелкие лепестки и эти опустила в карман. Прежняя шаловливая улыбка зазмеилась на устах ее.