Берег Живых. Наследники Императора

– И всё же в тебе есть то, что способно будет принять её, – взгляд Императора был полон искреннего сочувствия. – Я знаю, какую тяжёлую ношу возлагаю на тебя. Знаю, что лишаю тебя выбора, жизни, любви… Но лишь на тебя я теперь могу надеяться. Ты нужна мне и нашей возлюбленной земле.

Анирет почувствовала внутренний холод. Отец чуть сжал её плечи, серьёзно глядя в глаза. Он не шутил и не намерен был отступать. Весь масштаб его плана постепенно открывался перед ней. Его решения уже не казались ей недальновидными – теперь, когда она понимала.

Девушка подумала об устремлениях своего сердца, о той жизни, которую она так и не сумела даже начать проживать сполна, о любви, которую теперь так и не доведётся испытать. Эмхет не принадлежали себе, но более всех – те Эмхет, что занимали трон.

В глазах застыли непрошеные слёзы, но царевна медленно кивнула, принимая выбор своего Владыки.

– Я буду просить род Таэху о великой милости, чтобы они отдали тебе одного из своих мужчин как верного и могучего союзника и спутника, – сказал Император, запечатывая этими словами своё решение.

 – А когда придёт мой срок уйти на Западный Берег, вот что тебе надлежит сделать…

Наклонившись к ней, Секенэф зашептал ей одну из величайших тайн семьи Эмхет – формулу призыва Силы Ваэссира в тело.

?

Верховный Жрец как-то обмолвился, что когда сил наследника начнёт хватать на выздоровление, в музыке больше не будет нужды. Сам Хэфер хотел победить немощь, хотел вернуться на Берег Живых окончательно, но мысль о том, что он больше не услышит исцеляющей песни, глубоко печалила его.

Скрыть выздоровление от служителей Ануи было невозможно, и потому он не мог больше медлить. Царевич вкладывал всю свою волю, чтоб хотя бы ненадолго пробуждаться ночами и по-настоящему слышать жрицу, если уж разглядеть её было не дано. Не раз он хотел заговорить с ней, но боялся спугнуть. А однажды удача сама пришла ему на помощь…

В ту ночь жрица снова сидела рядом и пела. В какой-то момент она тихонько отложила лиру, хотя и не прервала песнь.

Хэфер не шевелился, стараясь не выдать себя даже изменившимся дыханием, и наблюдал за ней сквозь приоткрытые ресницы. Он с трудом различал в темноте её движения, поэтому можно было не беспокоиться, что она, в свой черёд, способна увидеть едва уловимую дрожь его век.

Женщина склонилась над ним, опираясь на руку, и отвела пряди волос с его лица, а потом застыла, точно любуясь, что, конечно, едва ли было возможно во мраке настолько глубоком.