В барханах песочных часов

 – Я счастье ищу, начальник, счастье, понятно? – добавила, подбоченясь, и чуть не свалилась с комля.

Этот жест и наивные доводы развеселили Туркина. Но он быстро взял себя в руки и как можно официальнее произнес:

– Ну ты мне здесь свой гонор не выказывай. Если документов нет, то и разговор с тобой окончен. Собирайся, едем в контору для выяснения. Это тебе не пионерский лагерь. Здесь золото! Понятно?

– Да как же мы поедем-то, лошадь же одна? – тихо отозвалась девица.

– Ничего, здесь недалече, двоих увезет.

Не такая ты, поди, тяжеленная, – улыбнулся Федор, смерив ее взглядом. – А имя-то у тебя вообще есть? – спохватился он.

– Обижаешь, начальник, конечно есть. Галей меня зовут. Образование средне-техническое, от роду двадцать лет. Не замужем…

– Ну хватит мне лапшу на уши вешать, собирайся и поехали. Если все подтвердится, вернешься назад, да еще в конторе будешь зарплату получать, а если нет… – Туркин не стал говорить, что будет с ней в противном случае, но всем своим видом дал понять, что ничего хорошего.

– Начальник, пожалей, – вдруг взмолилась она, – я чистая, ей-богу чистая, тебе за меня ничего не будет, клянусь жизнью…

– Все, разговор окончен, – отрезал Туркин и пошел отвязывать коня. – Если чистая, назад привезу, не беспокойся, – бросил он через плечо.

Галя всхлипнула, зашла в срубленную наспех теплушку, и через минуту появилась снова с потертым дипломатом в руках.

– Давай руку, – свесился Туркин с седла.

Галя подала руку и мгновенно очутилась за спиной Федора на крупе лошади.

Смирная артельная коняжка Орлик не спеша повезла их по старому волоку, по которому зеки возили лес на нижний склад еще в сталинские времена.

Лето только начиналось. Влажный и теплый, настоенный на несметном количестве цветущих растений дух тайги обволакивал пряно и жарко, проникал, казалось, через поры в саму кровь, и голова шла кругом от этого медового света, сочащегося сквозь лапки деревьев. И смола на пихтах заваривалась словно мед.

Галя прижалась к спине Туркина, и он почувствовал ее упругие груди и горячее порывистое дыхание. Мелькнула мысль ссадить ее с лошади, но это уже было не в его силах. Он боялся шевельнуться. Он весь без остатка превратился в жаркую плоть, жаждущую, чтобы это чудесное наваждение длилось и длилось… Даже пофыркивание Орлика и острый конский запах, перемешанный со всеми остальными, возбуждал и пьянил его больше выпитого спирта.