Вышивальщица

Для воспитанниц приюта другой режим: девочки завтракают, обедают и ужинают. А посты обязательны для всех. Здесь монастырь, если помните. – Настоятельница больше не улыбалась, смотрела строго.

Вера Илларионовна, которой муж довольно чувствительно наступил на ногу, торопливо согласилась:

– Да, да, конечно. Я об этом не подумала…

Она впервые в жизни ощутила растерянность. Двадцатипятилетний педагогический опыт оказался бессильным против логики матушки Анисии, перед которой любые возражения казались кощунственными.

Вера Илларионовна только теперь поняла, почему девочки ведут себя так странно: не гомонят, не смеются, не затевают шумных игр. Даже самые маленькие разговаривают вполголоса.

В монастырь люди приходят по своей воле и, как правило, взрослыми, чётко понимающими, что они приобретают и чего лишаются. Но приют – не для монахинь, здесь живут дети, которым не оставили права выбирать. Выбор сделали за них.

Вера взглянула на мужа, и тот утвердительно кивнул. Похоже, обоим пришла в голову одна и та же мысль.

Мысль была невесёлой.

Настоятельница, взглянув на часы, прекратила их мучения, сочтя визит достаточным. Супруги Вечесловы в молчании шли вслед за ней по дорожке, обсаженной кустами дикой розы. Вера вдруг остановилась и тронула мужа за рукав: за кустами кто-то тихонько плакал.

Не услышав за спиной шагов, настоятельница обернулась:

– Идёмте, идёмте. Не обращайте внимания.

– То есть как это – не обращайте? У вас ребёнок плачет, а вы говорите, не обращайте. Вот, значит, как вы их воспитываете? Вот как – заботитесь?! – не выдержал Иван Антонович.

Не ответив, матушка Анисия обошла раскидистый куст и вывела оттуда за руку девочку лет двенадцати, угловатую и некрасивую. Голенастые ноги в нелепых белых колготках. Из рукавов куртки торчат рукава платья, натянутые на сжатые кулаки. Платок спущен с головы, волосы заплетены в косы, а глаза опухли от слёз и превратились в две щёлочки.

– Поздоровайся, – велела настоятельница.

Её слова девочка проигнорировала.

Смотрела пустым взглядом, в котором не было ни капли любопытства, ни капли интереса. От Вечесловых не укрылась безнадёжность, сквозившая в этом взгляде, в руках со сжатыми кулаками, в поникшей детской фигурке.

– Как тебя зовут? Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел? Все гуляют, а ты почему одна? – расспрашивала Вера Илларионовна.

Девочка молчала. И когда от неё уже не ждали ответа, вдруг сказала:

– Арина. Никто не обидел. Никто не гуляет, все ушли уже.