Крик шепотом

Она застонала, качнувшись, потом подбежала к дочери, судорожно обняла, потом отстранила, встряхнула:

– Не бойся, все прошло. Он живой! Такие не умирают быстро. Не бойся! – гладила она дочку по волосам, по спине трясущимися липкими от крови руками. – Сейчас он очнется, вот увидишь! Сейчас! Успокойся!

Подошла к Ивану, перевернула его:

– Жив, слава Богу! – со вздохом облегчения пробормотала она.– Не будем его трогать, пусть лежит до утра.

Опять обняла трясущуюся дочь.

– Не бойся! Да что ж ты такая вся белая – испугалась она.

 – Пойдем спать, да?

Лежащий на полу Иван что-то буркнул, будто продолжал ругаться, еле ворочая языком, затем перевернулся на бок, застонал, повозился, устраиваясь поудобнее, положил ладони под голову, поджал ноги и как ни в чем не бывало мирно захрапел. Женщина бросила на него осуждающий взгляд и повторила:

– Пойдем спать, дочка.

Но ноги девочку не слушались. Обхватив Лену за талию, Гера повела дочь медленно, как больную.

Морщась от боли в боку, уложила рядом с сестрой, села на край постели. Кровь струйкой ползла по ее разбитой щеке. Новая белоснежная ночная рубашка с васильками измазана сажей и кровью.

– Мам, давай уйдем от него, – умоляющим голосом произнесла Лена,– ведь он не любит нас.

Она гладила руку матери и, ободренная ее молчанием продолжила:

– Только пьет, дерется и ругается! Он злой! Злой!

– Тише, тише! – забеспокоилась Гера и посмотрела в сторону кухни.

 – Он не злой. Я тоже виновата. Он добрый и не жадный. А это очень важно в жизни. Он пьяный, а что с пьяного возьмешь! Не понимает, что творит!

– Да какой же он добрый, если тебя бьет, а меня обзывает постоянно до тех пор, пока я не заплачу! – воскликнула девочка.

Но Гера любила его таким, каким он был и хорошим, и плохим. Очень часто это хорошее исчезало под натиском необразованности, природной разнузданности, невоспитанности. А откуда взяться хорошим манерам?! Безотцовщина! Воспитывала война и улица.

Отсюда желание покутить, с размахом, покуролесить, блеснуть удалью, и поразить всех щедростью, бросая последнюю мелочь на чаевые, чтобы потом всю жизнь помнить эти задушевные моменты неистового богатства.

–Ну, ну! Всякое бывает. Это он куражится,– примирительно сказала Гера и ойкнула, проведя по лбу рукой. Видно, ссадина на лбу была довольно глубокой, но больше всего болела скула и нижняя челюсть.