Трамвай

– А сейчас на легковую перешел? – Паша кивнул на старую «четверку», цвет которой при свете фонарей определить было нереально.

– Да, купил убитую. Движок перебрал, ездит пока. Вожу на ней мороженое с хладокомбината мелким оптом.

– А я – видео по киоскам развожу. Можно сказать, розницей.

– Точно, мне же про тебя Шурик рассказывал. Но он ещё вроде говорил, что ты в Германию то ли уже уехал, то ли собираешься уезжать.

– Вот же Шурик трепло… Не еду я никуда. Тут остаюсь.

– Ну, извини, если не так сказал.

– Да ладно… Мать вышла замуж за немца, вместе с ним и уезжает. А я этому Билли там – зачем?

– Теперь понял. Не понял только, почему Билли, а не Вилли, если он немец.

– Потому, что он Бюлент Йылмаз. Немецкий гражданин турецкого происхождения.

– Не любите вы друг друга, как я вижу! – усмехнулся Фил.

– А с чего любить-то? Я же не «прекрасная Лейла».

– Твою маму разве Лейла зовут?

– Мою маму зовут Ольга Петровна.

Но теперь она Лейла.

– Вот оно, как бывает…

– Ага. А я – ПашА когда он в настроении и «кляйне Шланге», когда нет, то есть – змееныш. В основном – второе. Извини, Фил. День тяжелый был. Пойду я уже.

– Да все нормально, увидимся.

Паша отправился к своему дому. А Фил запер дверь «четверки» и задумался. Не просто так прошла для Фила армия, оставила один след. И был это внутренний голос, который неожиданно появлялся в ключевые моменты жизни и произносил одну-две фразы, но всегда в точку.

Фил называл его Сержантом за определенное сходство с реальным человеком и никогда никому о нем не рассказывал. Но что означали слова «этот парень в опасности, присмотри за ним», так и осталось непонятным.

02

Утро. Паша потянулся в своей кровати, протер глаза и привычным жестом нащупал на тумбочке свои очки. В общем-то, по квартире, где он прожил всю жизнь, можно было передвигаться хоть с закрытыми глазами, настолько все было привычно и на своих местах, но наличие дяди Билли все же вносило свои коррективы.

Толкнувшись сперва в туалет (блин, занято), он умылся, почистил зубы, затем посмотрел на свою слабо пробивающуюся щетину. А, ладно, каждый день бриться – эстетизм, а все эстеты – сами знаете, кто. Вышел на кухню и брякнулся на табуретку, глядя на суетящуюся у плиты мать.