Черное солнце

И без того шаткий грузовик сильно трясло на булыжных мостовых, отчего скованные по рукам узники сильно бились о стены, разбивая лица в кровь.

Улица Принца Альбрехта, 8.

Огромное здание, где уютно расположилась тайная государственная полиция, в желтых отблесках ночных фонарей казалось еще внушительнее, чем при свете дня. Плачущих женщин выволокли на улицу первыми. Передав их в руки охраны, ожидавшей у входа в здание, которое, как и всё в тысячелетнем рейхе, призвано было поразить воображение зрителя своим масштабом, конвоиры вернулись за мужчинами.

Кельнера вывели последним и толкнули в спину. Под кольцами наручников его запястья давно стерлись, а из губы, разбитой в дороге, еще сочилась кровь, но все это было неважно перед одной мыслью.

«Где Эл?».

Кельнер послушно молчал, осматривая по  пути, – насколько позволяло зрение, – коридоры гестапо, где усердно боролись с противниками режима. До той части здания, где проводили допросы, преимущественно ночные, было еще далеко.

Но его вели именно туда, потому что чем дальше они продвигались по многочисленным коридорам, тем чаще и отчетливее были слышны сначала выкрики, а потом и хрипы допрашиваемых. Он и двое его конвоиров шли по огромному залу. Громадные окна, справа и слева от которых были развешаны флаги со свастикой, сочились темнотой. Харри прошел мимо бюстов Грубера и Гиринга, на секунду задержав взгляд на ухмылке последнего, учредившего славную тайную полицию почти год назад. И снова вспомнил Эл: то, как дрогнула ее рука, когда он предложил ей выстрелить в него после нападения пьяного рейхсмаршала.

«Где ты?».

Должно быть, эти слова Харри произнес вслух, – один из полицейских ударил его прикладом в спину и дернул в сторону.

– Schweigen!

И он снова замолчал, морщась от боли и спрашивая себя снова и снова – где Эл, где Эл, где Эл?

Словно отвечая на его мысли, из коридора, ведущего направо, послышался женский крик, и сердце Кельнера сжалось. Он потерял контроль, ему казалось только одно – они мучают Эл, и все крики, доносящиеся из бесчисленных, – близких, далеких и подвальных камер, – это все она, это ее голос!.

.

Когда новый женский всхлип донесся до него, он быстро обернулся, словно действительно ожидал увидеть Элисон Эшби.

Белое платье и шляпка с вуалью.

Но ее не было. Никого не было. Только призрачный ночной крик. Может быть, последний, – столько боли и нечеловеческого страдания было в нем.